Почти как мы. Вся правда о свиньях - Кристоффер Эндресен

Со смертью Галена около 200 г. н. э. прекратила свое существование и так называемая классическая наука. Считается, что в Средние века люди совершенно не интересовались физиологией, но это не совсем так. Достаточно вспомнить труд XII в. Anatomia porci («Анатомия свиньи»), уже в предисловии к которому чувствуется влияние Галена: «Хотя некоторые звери, а именно обезьяны, внешне подобны нам, нутром никто не походит на нас более свиней»[274]. И только в XVII в. снова обратились к открытиям Галена. Первым по следам Галена пошел физиолог Уильям Гарвей, получивший образование в Падуанском университете – центре изучения анатомии в Европе. Среди его наибольших научных заслуг надо назвать прямое продолжение исследований Галена: открытие схемы кровообращения. Гарвей показал, что кровеносные сосуды не просто хранят кровь, как предполагал Гален, а переносят ее в организме по кругу. Выяснил он это, конечно, уже не на любимых Галеном свиньях. Вместо них он вскрывал тех, кто был под рукой: попугая жены и собственного мертвого отца[275]. Во времена Гарвея вскрывать покойников можно было совершенно законно, однако наибольшее внимание он уделял животным. Хотя вскрытия не запрещались, достать трупы было непросто. Мало кто был готов завещать свое тело науке. В тюрьмах повешенных тоже на нужды науки не хватало. Еще одна проблема состояла в том, что женских тел для исследования практически не было. Именно из-за этого еще одному падуанскому анатому Андреасу Везалию приходилось даже отправляться с учениками ночью на кладбище, чтобы выкапывать женские трупы и приносить их в свой анатомический театр. Расхищение могил тоже не помогло: тела, которые доставали из земли, как правило, уже находились на слишком серьезной стадии разложения, чтобы их можно было использовать для научных целей. В результате исследование женских половых органов было проведено Везалием всего на одном теле[276]. Как и во времена Галена, решить проблему могло использование животных, желательно живых. В выборе были не слишком придирчивы. Обычно брали тех, кого проще достать, т. е. собак, кроликов, овец, коз и свиней.

Эпоха Просвещения стала временем не только развития фундаментальной науки, но и расцвета философских идей. В этой связи нельзя не упомянуть воззрения Рене Декарта.

Если Аристотель рассматривал связь души и тела как нечто неделимое, Декарт в XVII в. это представление решительно отбросил. Он видел душу и тело как понятия совершенно разные. Душа спускается с небес, тогда как тело – не что иное, как машина, служащая для перемещения души по земле. Декарт считал, что боль и душевные страдания, которые испытывает человек, воспринимаются душой, а не телом, а раз души у животных нет, им неведомы ни боль, ни чувства, ни мысли. То, что несчастные на столах для вивисекции дрожали и выли, объяснялось лишь изменением механики тела из-за прикосновения скальпеля, наподобие того, как смычок касается струн музыкального инструмента и так извлекается звук[277]. Современный человек увидит в таких взглядах лишь оправдание тому, что люди превозносили себя над животными и мучили их прижизненными вскрытиями, однако на самом деле картина несколько сложнее. Во-первых, Гален, Везалий и Гарвей работали задолго до того, как мир узнал о воззрениях Декарта. Во-вторых, идеи Декарта не то чтобы сразу получили признание. В его эпоху развивалось и новое представление о природе с совершенно иным взглядом на животных. К примеру, философ Мишель де Монтень считал, что паучья паутина и пчелиные соты – превосходство природы над разумом человека. К тому же он высказывал сомнения, он ли играет с кошкой, или кошка с ним[278]. Современник Декарта и Монтеня Пьер Шаррон не исключал, что у животных может быть душа наподобие человеческой. Для многих представителей эпохи Просвещения XVII–XVIII вв. воззрения Декарта о теле как о машине, конечно, были лишь метафорой, а не серьезным утверждением. И хотя его идеи могли способствовать оправданию дальнейшего жестокого обращения с животными, ведь некоторые воспринимали слова философа буквально, все же мало кто действительно считал, будто боль способен чувствовать только человек[279]. Современный философ Питер Сингер приводит пример Декарта и других мыслителей XVII в., чтобы показать, сколько бед может принести искаженное представление о мире, а история вивисекций отчетливо демонстрирует, как запросто люди могли калечить и мучить живых существ, ничуть не заботясь о том, что чувствует при этом жертва. Факт увеличения числа вивисекций в XVIII в. необязательно связан с ростом влияния идей Декарта. Вероятно, он объясняется тем, что Запад вступил в эпоху процветания науки, которая и вызвала рост потребности в телах для изучения. Хотя число вскрытий свиней меньше не стало, начиная с XVII в. все больше возрастал интерес исследователей к собакам. Возможно, именно собаки способствовали тому, что вивисекции постепенно стали вызывать все большее общественное негодование и, наконец, в XVIII в. перестали быть публичным зрелищем. Во второй половине XVIII в. стали применяться анестезирующие препараты, такие как эфир и хлороформ. Так что именно тогда начала угасать традиция вскрытия животных, находящихся в сознании.

Кто бы что ни думал об экспериментах на животных, трудно спорить, что без них мир был бы другим. И вряд ли он был бы лучше, во всяком случае – для нас, людей.

Хотя свиньи долгое время служили объектом исследований, чаще всего использовали вовсе не их. Первое место занимают мелкие грызуны, в особенности мыши и крысы. Они всеядны, так же как свиньи и люди, и потому их анатомическое строение сходно с нашим, но это не единственная причина. Дело в том, что эти существа небольшие по размеру, а жизнь их кратка, что легко позволяет отследить ее полностью. Если бы все упиралось лишь в анатомию, медицинские исследования проводились бы только на нашем ближайшем родственнике – шимпанзе. Хотя кое-где шимпанзе использовались – и используются до сих пор – в медицинских экспериментах, они неудобны по четырем причинам. Им требуется много места, они хуже размножаются и медленно растут, к тому же исследования на шимпанзе сопряжены со столь серьезными этическими проблемами, что во всех западных странах разрешены только эксперименты, направленные на изучение их поведенческих особенностей. Использование мелких грызунов в исследованиях, напротив, особых угрызений совести у людей не вызывает.

Примечательно, что в последние десятилетия в ряде медицинских областей эксперименты