Пацанская любовь - Мелания Соболева

— Чего вам? — сразу с порога, взгляд тяжелый, будто на стекло давит.

— Помочь надо, — сказал Костян. — Вы в ту ночь в окно смотрели. Видели, как пацанов гнали?

Она помолчала. Прищурилась.

— Там один был… лысый такой, с кулаками. Второй за ним — упал, как срубленный.

Я шагнул ближе.

— Упавший — Рыжий. Наш друг. Его убили. Мы знаем кто. Вы только скажите, вы же видели?

Она поправила очки.

— Видела. Он в черной куртке был, что-то кричал. Потом руки у него в крови были. Я окно прикрыла — страшно стало.

— Вы это в отделе скажете?

— А мне что будет? Я ж не свидетель, не официально…

Шурка достал из кармана пакет. Там было масло, чай, пачка сахара и две банки тушенки. Простой набор. Бабка взяла, не сразу, с каким-то стыдом, но взяла.

— Я скажу, если надо. Только чтоб потом не пришли ко мне, не спалили дверь.

— Не спалят. Мы рядом.

Она кивнула. И все. Этого было достаточно.

А ночью мы пошли за перчаткой. Мы — это я, Шурка и Костян. Серый остался — у него мать после инсульта, не мог. Шли без лишних слов, тихо, как тени. Район дышал, как зверь — глухо, тревожно. Где-то в подвале орали кошки, с помойки тянуло тухлятиной и крысами. Мы вышли во двор, тот самый, где Рыжий лег. Вон тот фонарь, с которого лампа давно выбита. Вон Волга старая, брошенная, под ней как раз и выкинул перчатку Лысый. Я наклонился, руки в перчатках, но все равно чувствовал — холод от металла машины пробирает до костей. Лез под днище. Песок, грязь, стекло битое, запах — как будто тут хоронили крыс. Шурка светил фонариком от зажигалки, слабенько, но хватало. Вижу — ткань. Черная, мятая. Тяну рукавом куртки. Порвана. На пальце дырка. И на сгибе — темное пятно. Кровь. Даже спустя дни — видно. Я замер. Грудь сжало так, будто мне в ребра плиту положили.

— Лех. Есть? — прошипел Шурка.

Я не ответил сразу. Глянул еще раз. Пятно — точно кровь. Запах. Все совпадает. Я вылез, встал, молча подал Шурке.

— Его, — сказал я тихо. — Его.

Костян достал пакет, завернули, как могли. Без следов.

Я смотрел на Волгу. На асфальт, где кровь Васьки когда-то была. На этот двор, в котором все случилось. И было ощущение, будто я стою не на улице, а на чьей-то могиле. Мне хотелось завыть. Но я просто стоял. Сжимал кулаки. И думал — теперь его не вытащат. Этот кусок ткани — это не слух. Это не слова пацанов. Это железо. Это конец его игре.

Мы ушли быстро. Без разговоров. Воздух был тяжелый, как будто город тоже что-то понял. Рыжий, брат… мы рядом. Мы тебя не оставили.

* * *

Когда мы шли к моему дому, у меня в животе свернулся холодный камень. Я знал, как он встретит. И пацаны знали — мы даже не обсуждали, просто молча шагали, как к прокурору без адвоката. Подъезд наш облупленный, с облезлым «ЛИФТ НЕ РАБОТАЕТ» и запахом старого кваса, был мне как родной ад. Каждый скрип ступени я знал наизусть. На четвертом мой отец всегда оставлял в замке ключ изнутри — чтобы не шумели. Я стукнул три раза. Тихо. Потом пацански, четко. Открыл почти сразу. На нем — старая алкоголичка-майка, тренировочные штаны и взгляд, который я знал с детства. Такой взгляд был у него, когда он выводил пьяного из квартиры, а тот плевал в лицо. Сухой, отточенный, как удар в поддых.

— Ты че, пресс-конференцию собрал? — проговорил он. — Мне с работы не хватило, ты мне тут театр привел?

— Разговор, — выдал я. Глухо.

Он посмотрел поверх меня, на Шурку и Костяна.

— А эти что? Свидетели? Адвокаты? Или просто по приколу приехали, как клоуны?

— Это по Рыжему.

Он фыркнул. Повернулся, не сказав «заходи». Просто ушел вглубь, оставив дверь открытой. Мы вошли. Тишина. Мать была у тети. Стены — облупленные, все в желтом свете лампы с потолка. На кухне чайник со свистком, как в детстве. Только я уже не пацан. И чай был чужой.

Он сел за стол. Достал сигарету. Закурил. Мы стояли. Он посмотрел на нас, как на ворованных.

— Ну давай, сынок, удиви меня.

Я молча поставил сумку на стол. Достал аккуратно пакет. Размотал. Перчатка. Порвана. Кровь.

— Что это за дерьмо? — спокойно спросил он.

— Под Волгой нашли. Там, где Рыжего положили. Лысый выкинул. Есть свидетель. Есть бабка, что видела, как он уходил в крови. Есть запись с братом — как Лысый просил соврать. Все это здесь.

Костян положил диктофон. Нажал. Голос брата Лысого, хриплый, боится, путается.

Отец молчал. Только курил. Дым шел в потолок. Он выждал, пока запись кончилась. Потом затушил.

— Вы что, идиоты? Думаете, мент — это святой, который бежит с уликой, как с иконой? Это не кино. Тут не справедливость решает, а кто с кем пил, понял? Вы принесли мне бомбу, и я должен что — пойти с ней в отдел и сказать: «Вот, сын принес»?

— Ты мент, — сказал я тихо. — Ты или по уставу, или так же, как они.

— Не учи меня, как по уставу, — рыкнул он. — Ты где был, когда его убили? А? Ты знаешь, что если тебя ткнут пальцем — первым упадешь ты? Даже с этим тряпьем в пакете.

— Потому и пришел. Чтобы не падать, а стоять. Чтобы не меня забрали, когда дело снова завернут в пыль.

Он подошел. Встал рядом. Смотрел на меня снизу вверх, потому что сидел, но все равно давил.

— Если ты думаешь, что я вытяну тебя, как сына, ты ошибся. Ты мне не сын в этом — ты фигурант.

— Хорошо. Но ты же мент?

— Пока еще да.

— Тогда прими улику. Все. По закону. Без соплей.

Он молча посмотрел на пакет. Потом — на диктофон. Поднялся.

— Завтра я передам это в отдел. Через зама. Без имен. Без фамилий. Как от источника. Ты сюда не приходил. Ты ничего не знаешь. Если сработает — будет движение.

— А если нет?

— Тогда готовь зубы, Леха. Потому что тюрьма не спрашивает, кто принес правду. Она жрет всех.

Я кивнул.

Шурка — молча. Костян — тоже. Мы вышли.

На