Комендантский час - Владимир Николаевич Конюхов

Они уже подъезжали к переправе, огибая кирпичный забор консервного завода.

— Архитекторы, мать их так, — сразу повеселел Борис. — Недотумкали рядом и винокурню спроектировать. Сразу бы тебе: закусь и выписка.

— Опять второй паром сломался, — посетовал Семен, оглядывая длинный хвост машин. — Загорать им тут полдня.

Много машин было прямо с полей. Среди прицепов, доверху набитых капустой или заставленных ящиками с бурелыми помидорами, выделялись самосвалы, полные мелкого темного винограда. Издали он казался углем-семечкой, чуть припорошенным пылью.

— Сбываются, Борька, твои пожелания, — хмыкнул Семен. — Пока виноград довезут — он и забродит.

На другой стороне Дона кудрявились еще по-летнему пушистые вербы, влажно блестела песчаная полоска.

— Тама бы и расположиться, — загорелся Борис.

На катере, перевозившем людей, он выпросил у теток-торговок пару крупных перчин, длинную золотистую луковицу.

— Оно, пожалуй, кстати, — похвалил Семен, добавив к водке краюху хлеба и колечко румяной домашней колбасы.

Выпили по очереди из пластмассового складного стаканчика, прислушиваясь к перебранке в очереди на паром.

Попутный течению ветер сбивал волну, поднятую буксиром, раскачивал вдали пирамидальные тополя.

— Ишь, задул астраханец, — жевал пахучую колбасу Семен. — Сколько он беды в начале лета наделал. Знал, так не хлеб, а бахчу бы посеял.

— Выходит, погода тебе разор учинила?

— Система долбаная. Ей не хозяин, а вечный холоп нужен… Обрадовался я, что земля и тягло — моя собственность. Как ишачить — и вправду я хозяин, а как подходит время доход делить — я навроде сбоку припеку.

— С такими налогами попробуй развернуться, — участливо поддакнул Борис.

— На каждом углу стрекочут: мол, свобода выбора. У меня эта свобода плешь проела: хочешь, гнои пшеницу, а не хочешь — можешь весь урожай сбыть перекупщику. На будущий год зерно может и не понадобиться. Государству, я смотрю, хлеб не больно и нужен. Правда, прошлый месяц я, скрепя сердце, клин озимых посеял. Стыдно землю пустой оставлять… Эх-х, мучил бы стыд кого другого.

— Посуду не задерживай, — поторопил Борис.

Семен, очнувшись от тяжелых мыслей, непонимающе посмотрел и вдруг так сдавил стаканчик, что тот хрустнул.

— Тебе бы только одно. Развелось вас…

Борис невозмутимо допил из бутылки.

— Зачем добро переводить?

— Сами виноваты, — бережно собрал остатки хлеба Семен. — Купились на речи льстивые и посулы заманчивые.

— Во-во, купились. Мы ж доверчивые.

— Страшно, что приходится их же сволочными методами и действовать, — со значением взялся за «дипломат» Семен. — Вынужден и я грех на душу брать. Бумаги, что в портфеле, отдам одному прохиндею, он через них и прижмет того, кто у меня под ногами путается.

— Ну и пусть, тебе какая печаль?

Семен неуклюже, будто гирю, держал «дипломат».

— А вдруг мой конкурент к тому прохиндею раньше меня сунулся?

— Не сунулся. Совесть-то у него, ха-ха, должна быть.

— Совесть? — оборвал неуместный смешок брата Семен. — Тот конкурент — такой же бедолага, как и я. Вот и соображай…

Между порывами ветра прибрежные вётлы уже не хлестали, а словно большие рыбьи плавники, слабо шевелили густыми ветвями, окуная их в воду.

— Чего ж ты хочешь? — недовольно отозвался Борис. — Ступай к нему и поплачься. Он тебя, хе-хе, поблагодарит.

— Брось подначивать. Я тоже хорош. Нашел, с кем советоваться.

— Что значит с кем? — обиделся Борис. — Не черта тогда сопли распускать.

— Окажись ты в моей шкуре, из тебя не сопли, дрысня бы полезла.

— Ну и катись со своими трихамуднями, — пнул ногой «дипломат» Борис. — Кулак новоявленный.

Семена отвлек шум на переправе.

— Хватит языком молоть, паром причаливает.

Пока он, договариваясь, переходил от одной машины к другой, Борис демонстративно стоял в стороне.

— Долго тебя ждать? — сердито окликнул Семен от крытого брезентом грузовика.

Братья расположились на мешках с картошкой, отвернувшись друг от друга. Но когда машина тронулась, одновременно обернулись на Дон, беспокойно бьющийся в своем обмелевшем песчаном ложе.

2

Корней, плохо спавший ночью, вздремнул, пропустив обед. Немолодая, почти его сверстница, медсестра не стала будить тяжелобольного.

Все, кроме него, в палате были ходячие и наверное грелись во дворе на ласковом солнышке. Ходить без посторонней помощи Корней уже давно не мог. В лучшем случае усаживался на кровати, пристроив ногу на табурет.

Более всего донимала глухая тоска… Ишь, доктора чего затевают: либо ты покойник, либо живешь, но с одной ногой. Коновалы хреновы. За то, что будешь на одной ноге скакать, еще и благодарить их должен?.. Нет уж, будь что будет, а резать он себя не даст.

Корней успел схватить взглядом сорвавшийся лист, отметив, что это уже не первый в этот яркий, но ветреный день. Он посмотрел на солнце и, зажмурившись, почувствовал выступившую на реснице слезинку.

«Господи, а ведь помирать совсем не страшно», — мелькнула вдруг ясная и даже обнадеживающая мысль. Ему ли страшиться смерти? Она могла придти за ним еще в войну, когда прямо в их дворе разорвался снаряд и тринадцатилетнего Корнея так контузило, что целый год не мог очухаться; могла забрать в голодном сорок седьмом, как забрала младшую сестренку. Пожалела Корнея косая и лет двадцать назад, когда он, уже порядком битый жизнью, опрометчиво погнал груженый ЗИЛ через замерзший Дон и чудом вылез из полыньи, сорвав все ногти на пальцах.

— Так чего мне тебя бояться? — с вызовом вопрошал Корней, — нехай другие трясутся, те, что нахапали. А всё моё богатство… ну разве что болячки.

— Этого разве мало? — пробасил вдруг над ухом Семен.

Увидев сыновей, Корней Семенович разволновался. Пока те рассаживались, незаметно вытер повлажневшие глаза.

— Мы ненадолго, — виновато сообщил Семен. Туда-сюда и темнеть начнет. Я ведь обломался.

— Понятно, — кивнул Корей, не скрывая досады. Будь ребята на машине, забрали бы с собой. Небось в районной больнице лекари не хуже.

Он исподволь рассматривал сыновей, поровну унаследовавших родительские черты. Борис — смугл и худощав, как и он сам, широкий в кости Семен — повторил обличьем покойную жену.

«Рыжий, рыжий, конопатый убил бабушку лопатой», — задержал взгляд на старшем сыне Корней. Видать, не все ладно у Сёмки, глаза так и шныряют. С Борькой все нормально. Ему бы только стопочку для успокоения нервов — и все дела.

Семен перечислял знакомых, славших отцу привет, загибая жесткие в ссадинах пальцы. Корней невольно посмотрел на свои руки. Сколько лет уж не крутит баранку, а ладони до сих пор словно деревянные. Жаль, и Семен перестал шоферить. В машинах он толк знает.

— Газеты сюда хоть носят? — подал голос Борис. — Или вы как те полярники на льдине?

— Найдется что почитать, — спохватился Семен и щелкнул блестящим замочком «дипломата».

Коней заметил, как напрягся сын, когда раскрыл свой заграничный чемоданчик.

— Вот она, книжица, — покосился