Пролог. Документальная повесть - Сергей Яковлевич Гродзенский

Я думаю, что Вы поймете мои чувства, если я скажу Вам еще, что очень многие мои друзья и товарищи лишились жен, друзей, братьев. Я же восстановил и укрепил дружбу с Вами, которая, я твердо в это верю, будет больше, чем просто дружба в самом недалеком будущем. Ни пространство, ни время (8 лет!) мысленно не разлучили нас. А такая дружба вряд ли чем-либо может быть нарушена. Скорее, наоборот!

Долгие годы разлуки, разочарований, печали и страданий послужат еще сильнейшим стимулом к прочной, основательной и дружеской связи, основанной на любви, чуткости и внимательно-бережном отношении друг к другу. Ведь так же это, Нина?!

В течение трех с лишним лет – с 1938 по 1941 г. между нами была полностью прервана связь: я не получил от Вас ни одного письма, а сам не мог писать Вам. Но не я повинен в этом. Будет время, обо всем расскажу.

Я был в отчаянии. Я знал, что я потерял всех. Я даже терял надежду восстановить связь с Вами. И мне приходилось жить мечтами и надеждами; жить верой в то, что время и терпение закалят характер. Но теперь, с получением Ваших писем, уже осуществляется часть моих мечтаний.

Несколько раз в своем письме Вы пишете об одной “самой крупной неприятности в своей жизни”, о которой обещаете рассказать при встрече. Но почему же не рассказать о ней теперь же? Мне кажется, что эта неприятность должна быть простой и мне понятной: Вы, вероятно, выходили замуж. Брак был неудачен. Трезвый разум должен подсказать, что так все должно было быть. И даже чувства, которые обычно вступают в спор с разумом, чувства мои не протестуют против этого.

Да, именно так, а не иначе должно было все быть. Святых нет, и верят в них только дураки да лицемеры. И я понимаю превосходно, что Вы – молодая, полнокровная девушка, в течение многих лет не имеющая писем от меня, должны были поступить именно так. Я прошу Вас только, Ниночка, напишите мне подробно обо всем этом. Вы были правы, поступив так. И мне остается только радоваться, что Вы не гасили “живую жизнь” и что в конце концов Вы все-таки протягиваете руку мне. Я надеюсь, что Вы ответите мне на все мои вопросы, а я отвечу на вопросы, поставленные Вами в письме.

Занимаюсь я шахтной геологией. Многим приходилось и приходится заниматься. Я мог бы стать здесь геологом или практиком-горняком. Но признаюсь, что ни то, ни другое меня не прельщает. Работа геолога требует бродячей жизни, а работа горняка навсегда привязывает к шахте. Вообще, люблю я только лишь литературно-педагогический труд, я ведь кончил философский факультет. И, если не удастся мне заниматься любимым делом, то в конце концов безразлично, чем буду заниматься, где работать и т. п.

Вы спрашиваете меня также, есть ли у нас семейные. Нет, по режимным обстоятельствам, никаких семейных у нас нет. Из Вашего вопроса явствует, что Вы не представляете условий нашей жизни. Семьи имеют те, кто освободился, но живут они совсем не с нами.

Мне же можно будет подумать об устройстве личной жизни лишь после освобождения, которое, вероятней всего, будет после окончания войны, а быть может, и раньше (срок я кончаю совсем скоро – 13 марта текущего года).

В письме своем Вы упоминаете о Пухальской. Скажу Вам честно – у меня с ней была близкая связь. Отдавая должное ее моральным, интеллектуальным и прочим качествам, я испытывал, однако, что чувствами я не с ней. Между тем как каждая моя встреча с Вами была для меня радостью и заставляла меня испытывать трепет и волнение.

Я теперь часто перебираю в своей памяти каждую нашу встречу, начиная с первой. А помните Вы ее? Она была 19 июня 1934 года, в день приезда челюскинцев в Москву, когда Вера Гуминская отправилась со мной в общежитие, в котором Вы тогда жили, где-то в Лефортовском студгородке. После этой встречи я всячески искал дальнейших встреч с Вами, хотя скрывал это и смущался перед самим собой.

Я помню, как Вера пригласила меня на какую-то вечеринку студентов Ваших, где-то на Усачевке. Я не любил вечеринок, да еще в незнакомой мне компании. Но я поборол свою тогдашнюю застенчивость и направился на Усачевку с острым и тайным желанием встретить Вас. Но, увы, Вас не было. И мне смешно даже теперь вспоминать, как хотелось уйти мне из этой компании, пренебрегая даже приличиями, просто – встать из-за стола и уйти.

Смешно даже вспоминать, как все нервировало меня – и шум, и смех, и безвкусно-вульгарное красное платье Веры. Но, кажется, я начинаю впадать в ненужные воспоминания. Для них сейчас не время, не место. Но воспоминаний светлых и теплых, веселых и милых так много!

Мы когда-нибудь (и это должно быть скоро) предадимся им с Вами. Пока живу главным образом мыслями о будущем, и будущем очень близком.

Ниночка, я и так уже пренебрег всеми условиями и написал слишком объемистое письмо. Кончаю его. Я получил от Вас недавно две телеграммы и письмо от 23.12.42 г. Очень прошу Вас, пришлите мне, милая Нина, свои фотокарточки, и, если можно, то несколько штук в разных письмах: затеряется одна из них, получу вторую, третью. У меня хранятся две Ваших карточки. Это Ваши июльские и августовские снимки 1937 года. Один из них сделан в роще.

Если сможете, черкните несколько слов моим младшим братишкам. Их старый адрес: Москва-66, Токмаков, 4, кв. 7. Дайте им мой адрес и заставьте их написать о себе. Их, правда, вероятно, нет там, быть может, нет даже в живых, но за них, я думаю, мне ответит кто-либо, может быть, там есть их жены, друзья, соседи. Но я готов ко всякому удару. Меня теперь не перешибешь ничем.

В Вашей новогодней телеграмме Вы желаете мне бодрости, здоровья и счастья. Два первых Ваших пожелания я реализую – я бодр и здоров. Но счастье, счастье – впереди, оно придет после нашей встречи.

Крепко, крепко жму Вашу руку, Ваш Яков Гродзенский.

P. S. Прошлое письмо я отправил Вам в ноябре, это – 1 февраля, а следующее уже в мае.

Вы же пишите чаще и больше.

Я. Гр.

Горячий привет Вашей маме».

На такое письмо было невозможно не откликнуться.

26 ноября