Повесть о продналоге - Иван Федотович Зиборов

Десять верст для Кречета пустяк. Ночи теперь длинные, так что все можно сделать затемно.

Давно тут не был Кузьма. Какой лес рядом! А земля? Целик! Паши сколько твоей душеньке угодно. Вот где надо было строиться.

— Здорово, ба. — Бородавка перешагнул через порог дома. — Жива ты тут?

— Никак ты, Кузьма! — обрадовалась Поликарповна. — Давненько не заглядывал к бабке, давненько. Помянуть троюродного брата даже не приехал.

— Хворал я, не ругай.

Бородавка растолковал Поликарповне, зачем припожаловал. Обследовал старые ямы, чердак, даже в колодец зачем-то заглянул.

— Погреб вот завалился, не знаю, что и делать, — пожаловалась бабка с тайной надеждой, а вдруг подсобит родственничек. Но Бородавка будто не слышал ее болячки, был занят своим делом. В ямы прятать хлеб, пожалуй, не резон — место низкое, вода затечет. Лучше всего хлеб разместить на чердаке в мешках.

И так, и этак прикинул Бородавка. Не такое и хорошее, как сначала показалось, место чердак. Сундук бы сюда, да не какой-нибудь, а железный. Засыпал — и на замок.

Бородавка обследовал дымоход: не дай бог пожар, без хлеба можно остаться. В дом вернулся — руки по самые плечи в саже. Упрекнул Поликарповну:

— Что енто ты дымоход не чистишь, сгореть можешь. — Бородавка стряхивал сажу с локтей, поругивал хозяйку. — Дай-ка мне какой-нибудь тазик, трубу почистить надо.

Когда Кузьма принес полный таз черной прилипчивой сажи, Поликарповпа ахнула:

— И откуда столько? В прошлом году перед самой пасхой один тут мне чистил трубу. Последние деньги за работу ему отдала. Да еще бутылку поставила. Три года, сказал, не заглядывай.

Кузьма ехидно ухмыльнулся:

— Почистил, енто называется. Харю б намазать ему ентой сажей.

Никаких сундуков, ни железных, ни деревянных, у бабки не было. Оставалось одно: хлеб Кузьма поставит в мешках на чердаке.

Бородавка снова забрался на чердак, потопал, походил по нему — не хрястнут ли доски. Но потолок отозвался звонким гулом крепкого дерева. «Сто лет будет стоять. Ничего, не пропадет хлебушек, — успокоил сам себя Кузьма. — Сам наведываться буду. Не подохла бы вот только Поликарповна».

Бородавка высунулся из чердачного оконца.

— А мышей у тебя тут нетути?

— Откуда они. Были б, разя кот бы сдох?

И все-таки мышиный вопрос насторожил Бородавку. Может, ей своего кота привезти? Об этом и сказал бабке Кузьма. Та запротестовала:

— И твой сдохнет. Чем же я его кормить буду? Самой жрать нечего.

— Ладно уж, целый мешок хлеба тебе выделяю, — расщедрился родственник. — Молотить все-таки помогала.

— Привози, Кузя, так уж и быть, свои же. Не забыл все ж бабку. Спасибочко тебе, кормилец. Да хранит тебя господь бог. Как там Авдотья, не хворает?

— Слава богу, здоровьем не обижена.

— Ты хоть бы ребят прислал, груш в лесу — пропасть.

— Пока не до груш, вот управимся…

— Ну, иди, иди с богом. Кланяйся там Авдотье с детками.

2

— Авдоть, а Авдоть, — позвал Анненков жену.

— Ну, что тебе?

— Спина что-та болит, мочи нетути.

— С устали все это, Кузя. Полежи еще чуток, авось пройдет. Может, чаю скипятить?

Кузьма промолчал, опять заохал. Авдотьиха укрыла Бородавку стеганым одеялом, вышла во двор. Ее сразу же взяли в кольцо индюшки, повскакали с насеста куры.

— Кыш, ненажорные, — отогнала она птицу.

Заслышав голос хозяйки, захрюкали в сарае свиньи, протяжно заржали лошади. Время кормить и поить скотину.

Наконец встал и Кузьма. Ходил по двору, держался за поясницу, охал.

— Да полежал бы еще, — советовала ему Авдотьиха. — Авось пройдет.

— Тебе все авось да авось, — огрызнулся Бородавка.

Если бы только поясница! К этой болячке можно притерпеться. Сердце ныло у Кузьмы, не давало ему покоя. Казалось бы, все до мелочей продумано: Кузьма свезет первые десять процентов налога, а остальной — видно будет. Основное — спрятать главный хлеб у Поликарповны на хуторе. И надо же, опять вчера заявился Макарка с угрозами.

— В последний раз предупреждаю, — сказал он. — Не свезешь хлеб — пеняй на себя.

И на Мишку пыхтел Бородавка. Ах этот распроклятый Алымов, под корень рубит. Свез бы, паршивец, свой хлеб, и ладно. Нет же, мутит парод, разводит свою агитацию. Тут напакостил да еще по губернии ездит. И никто не может его окоротить. Как же, жалеют — сирота. А этот сирота вон что вытворяет. Всего-то тридцать пудов свез, а шуму на всю губернию.

Хлеб решил везти Кузьма в последний день отведенного ему срока. К этому времени надо было отправить на Осокоревский хутор хотя бы подводы две-три хлеба.

Кузьма осмотрел телегу, ткнул сапогом в ступицу: «Придется на этой, что ли». Хлеб решил везти без лишнего шума, тайком. Повези днем, досужие начнут судить да рядить: куда это он?

Во второй половине дня, закрыв наглухо ворота, в затишке двора Кузьма начал ссыпать зерно. Авдотьиха держала мешки. Засучив по локоть рукава, Бородавка с силой запускал в рожь блюдо, вычерпывая ее из закрома.

— Держи шире, что, ослепла? — орал Кузьма. — Глянь, сыпется.

— Да ты не шуми, куры подберут.

Как ни старалась Авдотьиха угодить ерепенистому Кузьме, края мешка оседали, загораживали горловину.

— Погоди, стерва — пригрозил он кулаком Авдотьихе. — И с тобой разберусь.

Авдотьиха предусмотрительно юркнула за дверь. Кузьма принялся один засыпать мешки, но, как ни приноравливался, в две руки неловко. Рожь ручейком стекала за край, никак не сыпалась внутрь.

Авдотьиха притаилась.

— Ну, где ты там?

Управились только к вечеру. Кузьма пересчитал мешки. «Кажись, тридцать три».

— Пересчитай еще раз, Авдотья.

Авдотьиха тыкала пальцами, шевелила губами:

— Ровно тридцать три.

Всю ночь Кузьме снились кошмарные сны. Привиделся Артамон. Дед, крадучись, подползает к его амбару, хватает самый большой мешок. Один бы куда ни шло. Но Артамон пришел за вторым, потом за третьим. И тут перед глазами Бородавки проплыли Алымов с Кузьмичихой. И они по мешку взяли. Что же это творится? Бородавка все это видит, пытается крикнуть, да не может.

Проснулся он весь в поту. Натянул впопыхах на босые ноги сапоги и в подштанниках выбежал на улицу. Бросился к амбару.

Заслышав хозяина, затопал ногами Кречет, дали о себе знать гуси.

Кузьма разбудил Авдотьиху, а сам занялся упряжью. Вынес из сарая хомут с седелкой, вожжи. Бородавка попытался один загрузить мешки, но что-то опять кольнуло в пояснице.

— Скоро ты там спросонья очухаешься? — поторапливал Кузьма Авдотьиху. — Побыстрей, а то светать скоро начнет.

— Бегу-у.

Погрузили двадцать мешков, больше не влезло.

— Хватит, Кузя, дорога-то дальняя.

— Я сам енто вижу, что хватит. Не слепой.

Авдотьиха проводила мужа за ворота.

— С богом, Кузя.