Русские до славян - Александр Анатольевич Пересвет

Выбивая или покоряя мужчин и уж точно покоряя женщин тех, на кого наваливались. И те быстро становились своими. Ведь, как мы уже выяснили, солидарностных сообществ тогда ещё не сложилось. Потому ни национальная принадлежность, ни принадлежность богам, ни верность марксизму-ленинизму консолидирующим сопротивление качеством тогда не являлись. Если кто-то меня победил и отнял мою еду и женщину, значит, его боги сильнее. И мне выгоднее оказаться на его стороне. Потому что я буду следующим, кому эти новые мои боги дадут удачу и победу.

Вот так и прошла волна постоянно обновляющихся «пассионариев» до последнего края – до берега моря. Перед собою они гнали волну крушений и миграций тамошних обществ, за собою оставляли новые общества субпассионариев, складывающихся в новые конфигурации – но уже с генетическими маркёрами завоевателей. С собою они несли свои прежние, но постоянно обновлявшиеся по мере соответствия меняющимся обстоятельствам технологии.

И всё. Так и оказались наследники ямных предков у берегов Скандинавии, создав здесь новую культуру, но принеся свои тамошние гаплогруппы.

И диалекты.

Но это всё же – тезисы. Логика и моделирование. А что говорит наука? А наука это подтверждает.

Вот, например, поделились со мною недавним комментарием Клейна на статью Re-theorising mobility and the formation of culture and language among the Corded Ware Culture in Europe. Вот что пишет этот, несомненно, один из первых наших аналитиков по археологии:

К. Кристиансен, М. Аллентофт и др., включая Э. Виллерслева на последнем (командном) месте, опубликовали новую статью в самом популярном и престижном английском археологическом журнале «Антиквити». Суть сводится к трём тезисам:

– в умеренной зоне Европы, по данным генетики, резко сменился генофонд около 3000 года до н. э.: тот, что был распространён до того, сменился новым, который до того был там лишь маргинальным;

– такая резкая и кардинальная смена могла произойти только благодаря миграции, а не медленному просачиванию;

– наиболее подходящим источником на сегодня должна быть признана ямная культура понтокаспийских степей.

Авторы выявляют высокую мобильность с наступлением бронзового века и подтверждают преемственные связи культур шнуровой керамики с ямной культурой.

Что из изложенного является несомненным, это смена в умеренной зоне Европы неолитического генофонда другим, фондом шнуровой керамики, который появился в то же время или чуть раньше у ямной культуры степей, а чуть позже – у культуры колоколовидных кубков. Заманчиво было нарисовать на этом основании массовую миграцию, которая из ямной культуры направилась в Центральную Европу и создала там культуры шнуровой керамики и боевого топора, а оттуда – на Запад, где создала культуры колоколовидных кубков.

Дальше, правда, Л. Клейн возражает против некоторых тезисов авторов статьи. Они в основном и сводятся к археологическим противоречиям.

Странно, что эта миграция археологически не видна. Подтверждения преемственности, собранные в статье, слабоваты. Ямные погребения не знают раздельности по полу, а шнуровики четко делят погребения по полу, да и не везде у них курган привился. В керамике и там и тут есть верёвочный орнамент, но в Европе он есть и в предшествующем неолите, а кроме него керамика совершенно различна.

Как видим, это как раз то самое – слабое владение моделями. На уровне бытового осмысления эмпирических наблюдений. Раз генетика та же – значит, и носители её те же. А раз культуры разные – значит, и носители разные. То есть то же самое, что сказать: французы дошли до Москвы – это факт. Но у них не было трёхлинеек, а в Москве конца того же века мы видим трёхлинейки. Значит, французы до Москвы не доходили. А век туда-сюда – это нормально: мы видим, что десятком тысяч лет туда-сюда историки пробрасываются.

Но ямники не были Великой армией. И у них не было Наполеона. А если и был какой и слетал от Дона до Рейна во главе лихой казачьей лавы с каменными топорами, то археологически этого действительно не заметишь. И тут совершенно справедливо замечает Л. Клейн:

Высокая мобильность несомненна. Но от неё до массовой миграции – большой рывок. Все эти блоки культур четко привязаны к своим экологическим нишам: ямная – к степи, шнуровики – к лесной зоне. Нет случаев пересечения этих границ. Есть обмен вещами, возможно, женщинами (экзогамия). Это всё. В Карпато-дунайском бассейне есть степи. Вот там ямники похоже смешивались с местными жительницами. Там есть ямные курганы с местной керамикой, то есть смешанная культура. Но и ее миграция на север, в леса, не видна. Видны лишь обычные связи и отношения. Кристиансен и его соавторы обращают наше внимание на то, что культура шнуровой керамики вскоре после появления вырубила леса, создав пастбища для скота, то есть зону, похожую на степь и удобную для ямников. Но это было уже после возникновения культуры шнуровой керамики, а ямники должны были прийти до того.

Не должны были! Ямники только отправились в путь! Причём в обычный с тех пор путь всех степняков – через Днестр – Прут на Дунай, вдоль него по лугостепи до Паннонии через Железные ворота, а там по Мораве вверх и дальше через небольшие горки путь в Северную Европу. Что по Эльбе, что по Одеру, что по Висле. И сколько обществ они встретят на этом пути? Сколько конфигураций и реконфигураций претерпят? Сколько их останется на месте, найдя своё богатство и власть?

Так он, может, и стих бы, натиск этот, разлившись по близлежащим обществам и подмяв их под себя, но вместе с ними видоизменившись. Но это не был единовременный натиск. Это было движение общее и волновое. Отцы осаживались, найдя свою долю, но сыновья продолжали движение, пока волна не исчерпывала себя или не упиралась в край земли. Там, где уже были протогосударственные или предгосударственные, да просто мощные по