Стихи и эссе - Ингер Кристенсен

в руке,

и мир – белая прачечная,

где нас кипятят, и отжимают,

и сушат, и гладят,

и причёсанные мокрой расчёской

и оставленные

воз-вращаемся

назад

в детские мечты

о цепях и тюрьмах

и в освобождения

вздох,

и в чувства

сверкающие орбиты

выходит

огнеглотатель

и поглотитель сигарет

на свет,

и мы платим

и расстаёмся с ними

смеясь.

V

•••

Усердие,

требующееся для того,

чтобы тиражировать мир.

Это ежедневное воз-вращение

в маскарадной чехарде

всего того, что очевидно,

непорочное и сексуальное

одновременно.

Чудовищу снится

милый сон,

будто он ходит

средь людских возбуждающих

ласк.

Этот поцелуй

под сочными

сводами,

где семена

похожи на

пейзаж мозга.

И если бы мы не знали ничего лучше,

мы пошли бы на прогулку

в самих себе

и встретили там друг друга.

Маленький разумный сон,

когда я вечер за вечером

в своей кровати

считаю кровати,

сколько

и где

я спала

в своей жизни,

и все эти места,

пока я спала,

я видела сон

о сне,

который ночь за ночью

приближается

к тому же месту,

даже в меловой палате

больницы

видела этот сон,

и утром

только остатки электрического шёпота,

когда внесли букет.

•••••

Въезд

сети дорог

во мраке,

когда путь домой

длиннее

и звёзды

вещают

на длинах волн

сине-белых

дорожных знаков.

Изредка

карманы света

конечных остановок.

Человек

с корзиной,

которая пуста.

Девушка

в защитном шлеме

и ветровке,

и на щеке

слегка подсохшая соль

с осушённых ветром

глаз.

И вот по дороге,

пока мы шествуем

вместе с землёй,

которая явно движется

по-своему

вразвалочку

вместе с солнцем,

которое давным-давно

исчезло,

тут-то всё

само собой

скользит внутрь

в твоей руке,

в моей,

и линии с

карты

вечно-настоящего

расширяются

и расширяются

и расширяются,

как возвращение домой

в тело.

И когда мы едем

через реку,

ты говоришь,

что мы едем через реку.

Пока огромное

одиночество

открывает шлюзы.

••

Проще

уж некуда

в апреле

нужно только

взять и сделать

поехать в лес

как в тот раз

так просто

как будто не было

ничего проще в мире

в апреле

поехать туда

как в тот раз

держа друг друга

за руки

тут просто не о чем

и говорить

на ветру среди анемонов

как будто мы никогда

не расставались

друг с другом

проще

уж некуда

в апреле

потому что они вянут

так быстро

и в кислороде

лесного воздуха

сосна – огонь

раз безудержен текст.

•

Играючи легко

как в мозге

иного рода

здесь

в зное

детской площадки

здесь

где любой

в обеденный перерыв

открывает

закрытый город

здесь

где самые горячие сражения

бурные надежды

подражают радости

и её задыхающемуся

дыханию.

Кто знает

не радость ли это

знает в самой себе

что она зовётся

как-то иначе

здесь

где всё

дышит идиллией.

Вот так

пока сижу

здесь, на скамейке

завёрнутая в мира

свободное дыхание,

и звуки блаженно

переливаются через край

в другого рода

тишине,

так жарко,

и в полусне

так пыльно,

что река высыхает,

перехожу её посуху,

и в пустыне

останавливаюсь

удивляюсь горе фруктов

и принюхиваюсь.

Её сторожит

собака

на колёсах

под перебитыми

задними лапами.

А там

между поджатыми

передними

лежит плод граната

и светится

а то бы я о нём

столь же тихо

и забыла.

VI

•

Тихо, но ничего не найти

в драгоценной тишине.

Только эхо мороза,

словно потрескивание.

Перезимовавшая муха ждёт,

но никто не зажигает свет.

Начинания

в мире конечных продуктов,

озарения

в мире изгнаний,

радости

в мире древних как мир

тюрем,

радость случайности

во власти ловкой необходимости,

границы для всего

и удушье

в безвременно почившем

бунте.

Лишь изредка сыщется

внемирный субъект,

зажигающий свет

в пещере,

и муха, испускающая дух,

растопырив

крылышки,

ни с того ни с сего,

только потрескивание,

только эхо мороза,

когда трупик

сметают прочь.

И всё же

всё то,

за чем мы следим глазами,

вещи

остаются правыми,

свобода есть,

но все

её сигналы

быстрее

света

и пробиваются

от того порядка,

который тут в сущности правит,

который мы

столь упрямо

считаем

хаосом,

прежде чем обретаем

речь.

Такой

является всякая

революция,

как только она

вспыхивает,

маскарадное

откровение,

радость снаружи,

которой никогда

не растиражировать,

мир

внутри,

в сердцевине слов,

потому что наше удивление

становится столь сильным,

что называется страхом.

Кто знает,

не знает ли смертный час

внутри себя самого,

что он называется

как-то иначе.

••

Печаль

что говорит

в гроздьях

сокрытого

света.

Так просто

свет

обретает глаз чтобы увидеть

что