Дживс и Вустер - Пэлем Грэнвилл Вудхауз

Я напружился, чтобы выдержать еще один шлепок по спине, но веселая атлетка переменила тактику и ткнула меня кулаком под ребра, окончательно вышибив из меня дух, сколько его еще оставалось после ее угрожающих речей. Потому что, представив себе, каков будет результат, если такая мать-командирша замолвит за меня слово перед Мадлен Бассет, я сразу увял на корню. Ноги мои, как принято говорить, налились свинцом, я, с трудом передвигая их, вышел через стеклянную дверь в сад и поплелся на шоссе, рассчитывая перехватить Китекэта, когда он будет ехать обратно, и разузнать у него, чем закончились здесь его переговоры.

Однако, как и следовало ожидать, Китекэт пронесся мимо на такой скорости, что привлечь его внимание к моей особе на обочине не представлялось возможным. Он исчез за горизонтом, точно гонщик на Бруклендском ипподроме, а я остался стоять на дороге.

Понурый, охваченный черными предчувствиями, я побрел на станцию, чтобы позавтракать там чем Бог послал и уехать на поезде обратно в Кингс-Деверил.

Глава 18

Ребята, которые командуют на железных дорогах, нельзя сказать, чтобы заботились о человеке, едущем из Уимблдона в Кингс-Деверил, – наверно, они считали, по доброте душевной, что в это обиталище головорезов и вурдалаков человеку ездить вообще незачем. Доезжаешь, с двумя пересадками, до Бейсингстока, там пересаживаешься опять и едешь по железнодорожной ветке, но чем ехать по ветке, быстрее дойти пешком.

Первым, кого я увидел, когда на неразгибающихся ногах вышел наконец на перрон в пункте назначения, чувствуя себя так, будто сызмальства был приклеен к вагонному сиденью, и удивляясь, что не пустил по стенке цепких побегов, как дикий виноград, – первым, кого я увидел, был мой двоюродный брат Томас. Он покупал в киоске кинозвездный журнал.

– А, здорово, – сказал я ему. – Так ты все-таки здесь?

Он холодно покосился на меня и издал только одно восклицание «Фу-ты!», которым он в последнее время положительно злоупотребляет. Юный Тос – мальчик крепкий, закаленный, своего рода Джеймс Кэгни в отрочестве с небольшой примесью Эдварда Дж. Робинсона. Волосы у него рыжие, выражение лица наглое, манера держаться надменная. Казалось бы, если твоя мамаша – тетя Агата, в чем отпираться бесполезно, по-моему, постыдись людей, сиди и не высовывайся. Как бы не так. Тос расхаживает с таким видом, будто он тут всему хозяин, и разговаривает с двоюродным братом довольно бестактно и чуть ли не переходя на личности.

Вот и сейчас он сразу же перешел на личности и коснулся моего внешнего вида, в данный момент, надо признать, далеко не элегантного. От ночных поездок в «молочном» поезде с человека, естественно, сходит лоск, а посидишь под кустом в тесном общении с сороконожками – и потеряешь всякую молодцеватость.

– Фу-ты! – сказал мой юный кузен. – Тебя, что ли, кошка с помойки притащила?

Понимаете теперь? Тон совершенно неправильный. Но я был не настроен пускаться в перепалку, поэтому только дал ему щелбана и мрачно прошел дальше. Вышел на привокзальную площадь, и вдруг меня кто-то окликает. Смотрю – Коротышка в автомобиле.

– Привет, Берти, – говорит она. – Откуда ты, месяц мой ясный? – Она огляделась вокруг с настороженным, заговорщическим видом, как будто играла подлую предательницу в шпионской кинокартине. – А ты заметил на перроне?…

– Заметил.

– Дживс доставил его вчера вечером, согласно телеграфной накладной. Дядя Сидней сначала был ошарашен и едва не произнес слова, которые вычеркнул из своего лексикона, когда принял духовный сан. Но все обошлось отличным образом. Дядя очень любит играть в шахматы, а Томас, оказывается, признанный чемпион своей школы, у него голова набита всякими гамбитами, эндшпилями и прочими штуками, так что они прекрасно поладили. Я его полюбила всем сердцем. Какой это добрый, симпатичный мальчик, Берти!

Я захлопал глазами:

– Ты про моего кузена Томаса?

– Он такой преданный друг! Когда я ему рассказала, как злодей Доббс арестовал Сэма Голдуина, он был просто вне себя от справедливого негодования. Он собирается оглоушить его.

– Что, что он собирается сделать?

– Это из детективов. Там люди оглоушивают друг друга такими короткими, но сподручными резиновыми штуковинами.

– Но у него же нет такой короткой, но сподручной резиновой штуковины.

– Именно что есть. Он купил ее в Лондоне в универмаге, пока гостил у тебя. Поначалу она была предназначена для одного противного мальчишки в школе, которого зовут Мурло, но теперь будет использована против Доббса.

– О Господи!

– Доббсу только на пользу пойдет, если его хорошенько оглоушить. Очень может быть, что он после этого начнет новую жизнь. У меня такое чувство, что вообще намечается поворот к лучшему и скоро начнется эра всеобщего счастья. Возьми, например, Китекэта, если тебе нужен наглядный образец. Видел его?

– Только издали, – ответил я рассеянно, так как мысли мои были целиком заняты юным Тосом и его военными приготовлениями. Человеку, у которого нервная система и так вдрызг измочалена, только того и не хватает, чтобы его родной двоюродный брат избивал полицейских резиновой дубинкой. – А что Китекэт?

– Я его только что встретила – чирикает, как весенний воробышек. Вчера он получил записку от Гертруды, она пишет, что, как только ей удастся улизнуть из-под материнского ока, она согласна бежать с ним и стать его женой. Его чаша радости полна до краев.

– Рад, что хоть у кого-то есть чаша радости.

Мое мрачное замечание заставило Коротышку устремить на меня проницательный взгляд, и глаза у нее слегка полезли на лоб при виде жалкого состояния моей наружной оболочки.

– Берти! Солнышко! – воскликнула она, заметно потрясенная. – У тебя вид, как будто…

– Как будто меня кошка с помойки притащила?

– Я хотела сказать, как будто тебя откопали в гробнице Тутанхамона, но и твое сравнение тоже подойдет. Что с тобой случилось?

Я устало коснулся ладонью лба.

– Коротышка, – говорю, – я побывал в аду.