Пушкин в Михайловском - Аркадий Моисеевич Гордин

Последнее свидетельство крестьянина Ивана Павлова вызывает в памяти строки «Онегина», посвященные крестьянским детям: «Мальчишек радостный народ…»; «Вот бегает дворовый мальчик…»; «Ребят дворовая семья…». Пожалуй, никто в русской литературе ни до, ни после Пушкина, вплоть до Некрасова, так любовно и уважительно не изображал крестьянских детей. Да и где бы он мог записать множество народных песен, пословиц, поговорок, если бы не общался с крестьянами? «Вслушиваться в простонародное наречие», «разговорный язык простого народа» было для поэта органической потребностью.

Говоря об источниках знакомства Пушкина с языком и поэзией народа, нельзя не вспомнить его дружбу с вороническим попом отцом Илларионом Раевским, прозванным за веселый и проказливый нрав Шкодой. Отец Шкода служил в старой Воскресенской церкви на погосте Воронич, построенной в конце XVIII века. С этим колоритным, сметливым попом, балагуром и острословом, в быту мало чем отличавшимся от простого мужика, Пушкин поддерживал самые добрые отношения, называл «мой поп», охотно принимал у себя, заезжал и к нему в Воронич. Дочь отца Шкоды Акулина Илларионовна вспоминала впоследствии: «…Александр Сергеевич очень любили моего тятеньку. И к себе в Михайловское тятеньку приглашали, и сами у нас бывали совсем запросто… Подъедет – верхом к дому и в окошко плетью цок: „Поп у себя?“ – спрашивает… А если тятеньки не случится дома, завсегда прибавит: „Скажи, красавица, чтоб беспременно ко мне наведывался… мне кой о чем потолковать с ним надо!“ И очень они любили с моим тятенькой толковать… потому, хотя мой тятенька был совсем простой человек, но ум имел сметливый и крестьянскую жизнь и всякие крестьянские пословицы и поговоры весьма примечательно знал… Только вот насчет „божественного“ они с тятенькой не всегда сходились и много споров у них через это выходило. Другой раз тятенька вернется из Михайловского туча тучей, шапку швырнет: „Разругался я, – говорит, – сегодня с михайловским барином, вот до чего – ушел, прости Господи, даже не попрощавшись… Книгу он мне какую-то богопротивную все совал – так и не взял, осердился!“ А глядишь, двух суток не прошло – Пушкин сам катит на Воронич, в окошко плеткой стучит: „Дома поп? – спрашивает: – Скажи, говорит, я мириться приехал!“ Простодушный был барин, отходчивый… Я так про себя полагаю, – прибавляла Акулина Илларионовна, – что Пушкин, через евонные разговоры, кой чего хорошего в свои сочинения прибавлял»[135]. Этот достоверный рассказ содержит важные живые штрихи к портрету ссыльного поэта, помогает понять его характер, неизменное пристальное внимание к окружающей жизни, в первую очередь – жизни, самобытной речи, духовному богатству народа, питавшему его собственное творчество.

Годы постоянного общения с обитателями псковской деревни сформировали тот взгляд на русского крестьянина, не утратившего ни чувства собственного достоинства, ни высокой одаренности в условиях крепостного существования, который позднее так четко определил Пушкин: «Есть ли и тень рабского уничижения в его поступи и речи? О его смелости и смышлености и говорить нечего. Переимчивость его известна. Проворство и ловкость удивительны».

Вечерами, если не уходил в Тригорское или не был увлечен интересной книгой, Пушкин снова работал, иногда до поздней ночи.

Противоречивы свидетельства о его летнем «наряде».

Многие описывают его таким, каким поэт сам описал «наряд» Онегина в не вошедшей в окончательный текст романа XXXVIII строфе четвертой главы:

Носил он русскую рубашку,

Платок шелковый кушаком,

Армяк татарский нараспашку

И шляпу с кровлею, как дом

Подвижный…

Кучер Петр Парфенов, например, вспоминал: «…ходил эдак чудно: красная рубашка на нем, кушаком подвязана, штаны широкие, белая шляпа на голове…»[136]

Но встречаются и утверждения иного рода. «…Мне кто-то говорил или я где-то читал, будто Пушкин, живя в деревне, ходил в русском платье, – говорил А. Н. Вульф. – Совершенный вздор: Пушкин не изменял обыкновенному светскому костюму»[137].

Думается, противоречие это объясняется просто. В русской рубашке поэт мог ходить у себя в Михайловском, гуляя, заходя в деревни, мог появиться на ярмарке, а в Тригорское или к настоятелю Святогорского монастыря являлся, конечно, в «светском костюме».

Зима вносила в деревенскую жизнь поэта значительные перемены. Пушкин подробно описал зимний день Онегина:

В глуши что делать в эту пору?

Гулять? Деревня той порой

Невольно докучает взору

Однообразной наготой[138].

Скакать верхом в степи суровой?

Но конь, притупленной подковой

Неверный зацепляя лед,

Того и жди, что упадет.

Сиди под кровлею пустынной,

Читай: вот Прадт, вот W. Scott.

Не хочешь – поверяй расход,

Сердись иль пей, и вечер длинный

Кой-как пройдет, а завтра то ж,

И славно зиму проведешь.

Прямым Онегин Чильд Гарольдом

Вдался в задумчивую лень:

Со сна садился в ванну со льдом,

И после, дома целый день,

Один, в расчеты погруженный,

Тупым кием вооруженный,

Он на бильярде в два шара

Играет с самого утра.

«Евгений Онегин», гл. IV

Это не день Пушкина. Но и здесь несомненно наличие некоторых автобиографических черт.

С приходом зимы поэт не изменял своей привычке начинать день с купанья. «Он и зимою тоже купался в бане, – рассказывал Петр Парфенов. – Завсегда ему была вода в ванне приготовлена. Утром встанет, пойдет в баню, прошибет кулаком лед в ванне, сядет, окатится, да и назад…»[139] Это подтверждал и Лев Сергеевич.

Не прекращались и прогулки, теперь главным образом верхом. Пушкин был прекрасный наездник. Стихи «но конь, притупленной подковой неверный зацепляя лед, того и жди, что упадет» – результат личного опыта. В конце января поэт закончил письмо Вяземскому словами: «Пишу тебе в гостях с разбитой рукой – упал на льду не с лошади, а с лошадью: большая разница для моего наезднического честолюбия».

Чтобы развлечься после многочасовой работы, в минуты «задумчивой лени» любил он, как рассказывали очевидцы, погонять шары на бильярде, стоявшем в гостиной, пострелять из пистолета в погреб за банькой.

Проводя бо́льшую часть дня дома, «под кровлею пустынной», Пушкин, однако, не «погружался в расчеты», не «поверял расходы». Занятия его были иными. В хозяйственные дела по имению он не вникал. В отличие от Онегина, не был «хозяином», помещиком. По словам Петра Парфенова, «наш Александр Сергеевич никогда