Моя настоящая жизнь - Олег Павлович Табаков

моей жизни мужчина, воин, который на протяжении тех сорока лет, что я его знал, всегда извинялся. «Извините, что написал такую плохую пьесу, роль, не то сказал, много выпил… Простите меня, в конце концов, за то, что я появился на свет!» Вот такая была личность. Это его свойство на меня как на актера и человека производило сильнейшее впечатление. А уж какое впечатление его покаяния производили на женщин – думаю, это не сравнимо ни с чем. И он делал это на «раз», то есть это не было никакой дымовой завесой, мимикрией или выдуманным образом, который время от времени надо поддерживать в глазах людей.

Все шло от кристальной чистоты его души. Володин – человек, за всю жизнь, кажется, не взявший ни одной фальшивой ноты. Таких, как он, больше нет!

Однажды Володина награждали в Кремле. Он воспринял награждение удивительно естественно – опять извинялся. Говорил о своих недостатках, о том, что все еще пребывает в прозе жизни, и о том, что собирается прикоснуться к поэтической части оной. Не знаю, ради кого бы еще я встал в пять утра и полетел в Москву с другого края страны, чтобы поспеть на вручение премии, не забыв купить цветы…

Он остается для меня одним из самых достойных людей моей страны. Достойнейших. Никогда не оступавшимся в вопросах человеческой чести. И все это в сочетании с его знаменитым носом. Носом Сирано. И так же, как у Сирано, с пожизненным стоянием на коленях перед женщиной.

Саша был одним из немногих друзей, которых мне хотелось услышать время от времени. Мне доставляло радость просто позвонить ему и напомнить, что я его люблю. Люблю, как русский, – преданно и верно. Вот и все.

…В шестидесятом, когда мы играли «Пять вечеров», «Современник» собственной крыши над головой все еще не имел, и мы часто играли на чужих сценах. Помню странный спектакль в помещении Театра Маяковского. Играли летом, и внезапно проливной дождь пошел прямо на сцену – видимо, рабочие не закрыли люк. Вся установка была выкрашена такой гладкой масляной «романтической» голубой краской. Пролившаяся вода сделала пол еще более скользким, и в результате Лилька Толмачева, бедняга, шлепнулась в лужу, когда вышла…

Мы были молоды, кровь кипела в наших жилах от ощущения довольно раннего успеха, но иногда это кипение оканчивалось следующим, почти анекдотическим образом.

Директору театра «Современник», Ленинградский проспект, дом 32.

12-е отделение милиции города Москвы сообщает, что артист Вашего театра КОЗАКОВ Михаил Михайлович, 1934 г. р., будучи в нетрезвом состоянии и находясь на ул. Горького у дома № 14, учинил обоюдную драку с гражданином Горшфелья, при этом выражался нецензурной бранью. На предупреждение работников милиции о прекращении недостойного поведения Козаков не реагировал, за что был доставлен в отделение милиции, где был привлечен к административной ответственности.

Поступок Козакова заслуживает обсуждения среди коллектива по месту его работы.

О результатах просим сообщить в 12-е отделение милиции г. Москвы.

ИО начальника 12-го отделения милиции г. Москвы майор милиции Письменный.

Было и такое. Ни убавить, ни прибавить…

Усложнение задач

За первые три года работы в «Современнике» я сыграл шестнадцать или восемнадцать ролей – ни в каком другом театре Москвы такое было бы невозможно. А параллельно еще и успевал сниматься в кино: «Дело „пестрых“», «Накануне», «Испытательный срок», «Люди на мосту», «Чистое небо». Затем был «Шумный день». Мне кажется, не будь в моей жизни «Современника», стал бы киноактером, сыграл бы гораздо более важные роли в кино. Однажды, например, я был так загружен в театре, что не смог сняться в «Балладе о солдате». Но к чему говорить о том, чего не случилось…

Кто это сказал, Энгельс, что ли, – жизнь есть способ существования белковых тел. Так вот, наверное, способ существования Табакова-человека есть актерская игра на сцене. Все остальное – потом.

Съемки заключали в себе возможность профессионального роста, встречи с артистами многих театров, совершенно различной драматургией.

Фильм «Дело „пестрых“» Николая Досталя создавался на основе ультрамодного, невероятно популярного детектива Аркадия Адамова, опубликованного в журнале «Юность». Никаких особых сложностей для меня он не нес, потому что сюжет был довольно простым: молодой человек, мой сверстник, оказывается косвенно замешанным в уголовном преступлении.

Зато фильм «Накануне» Владимира Петрова дал мне гораздо больший объем жизненного и эмоционального опыта. Во-первых, классика, а во-вторых, там снималась замечательная команда мхатовских актеров: Яншин, Андровская, Ливанов. Мой герой – художник-аристократ Шубин, регулярно, от сцены к сцене, меняющий туалеты, да еще с бородкой, с усами… Совместный болгарско-советский фильм. Тогда же я услышал первые трезвые слова о своей внешности, о собственных возможностях в кино, которые произнес кинодраматург М. Папава. Не знаю, был ли он сам потомственным дворянином, но его претензии ко мне по части проявления дворянства были довольно резкими и саркастичными. Он оценивал мои данные не выше купеческого сынка. И все же подобное людям нашего ремесла бывает услышать несравненно полезней, чем даже самые громкие крики одобрения.

Дальше последовал фильм с рабочим названием «Серебряная свадьба» режиссера Александра Зархи, одного их соавторов картин «Член правительства» и «Депутат Балтики», которые он снимал вместе с Иосифом Хейфецем. Незадолго до «Серебряной свадьбы» Зархи прогремел на весь мир фильмом «Высота» с его намертво въевшейся в ушные лабиринты песней Родиона Щедрина о монтажниках-высотниках.

Василий Меркурьев

В прокате «Серебряная свадьба» называлась «Люди на мосту». Оператором на фильме был красавец Александр Харитонов. Снимались очень хорошие актеры: и Саша Завьялова, и Женя Шутов, и другие, но мне вспоминается прежде всего Василий Васильевич Меркурьев, человек обаяния поистине бронебойного. Меркурьев был женат на Ирине Всеволодовне Мейерхольд, обучался и играл в Александринском театре, которым руководил Вивьен и где играли Борисов, Толубеев, то есть являлся плотью от плоти самого-самого из самых академических русских советских театров. А кроме того, Меркурьев обладал неподражаемым чувством юмора, был человеком настоящего, звонкого веселья – доброжелательный, щедрый, широкий. Он научил меня красиво выпивать и красиво закусывать. Однажды мы с ним летели из Москвы на съемки в Красноярск. Часа за два до самолета Василий Васильевич играл в спектакле Александринского театра на Кремлевской сцене, что само по себе было наградой – чем-то вроде переходящего красного знамени или орденского знака. Театры, удостаивавшиеся этой чести, ощущали себя несомненными героями дня. Веселым, торжествующим зашел Меркурьев в самолет, где все его узнавали, улыбались и смотрели на него влюбленными глазами.

Наш небольшой самолет Ил-14 взлетел и лег на курс, а Василий Васильевич