После измены. Сохрани наш брак - Кара Райр

– Потому что понял, что такой сухарь, как я, не может уделять женщине внимания, – ответил Павлин спокойно.

Я замерла у окна, все еще держа руку на подоконнике.

Он подошел ближе, но не вплотную.

Встал так, чтобы видеть и меня, и комнату.

– Она постоянно говорила, что недолюблена. Что я весь в работе. Что ничего для меня не значит. Сначала я спорил. Потом злился. Потом пытался что-то менять. Потом снова срывался в работу. А потом… – он чуть повел плечом. – Знаешь, в какой-то момент, спустя несколько лет таких разговоров, мне надоело. Я понял, что уже правда не люблю ее. И самое милосердное, что мог сделать, – сказать прямо. Да, работу выбираю. Да, не вывожу это все. Да, так будет честнее.

Я смотрела на него и молчала.

Потому что в горле вдруг стало сухо.

Потому что каждое его слово звучало слишком знакомо.

Потому что Андрей говорил мне почти то же самое. Суть… суть была один в один.

Работа. Устали. Не вывозим. Не слышим.

Ты все время чем-то недовольна. Ты все время чего-то хочешь. Ты все время требуешь.

– Страдал? – спросила я тише, чем хотела.

– Когда развелись? Конечно, – ответил он честно. – Все-таки много лет вместе. Привычка. Быт. История. Люди не расходятся после долгой жизни и не пляшут сразу от счастья. Это больно. Даже если сам уходишь. Но ничего. Все, что не ломает, делает тебя злее.

– И лучше? – криво усмехнулась я.

– Нет. Лучше – это уже для журналов. Нормально выживать хотя бы.

Я невольно усмехнулась.

Вот тут да.

Вот это было честно.

Я отвернулась к комоду, открыла верхний ящик, переложила пару бумаг, закрыла, перешла к следующему.

Руки работали сами, а в голове уже вовсю шумело.

Потому что я слушала его и понимала, как это похоже на меня. На нас с Андреем.

На все эти бесконечные разговоры, в которых я то орала, то молчала, то пыталась достучаться, то хлопала дверью, а в ответ слышала почти то же самое.

Работа. Устал. Некогда. Не начинай. Ты опять драматизируешь. Ты все усложняешь. Ты не понимаешь, как мне тяжело.

И вот стоял вопрос, от которого у меня самой уже давно дергался глаз.

А виноваты ли мы? Люди, которые отдали себя работе?

Наверное, отчасти да.

Наверное, да, если ты живешь так, что дома от тебя только куртка на стуле и раздражение на кухне.

Наверное, да, если человек рядом месяцами чувствует себя мебелью.

Но вот что меня всегда бесило – нас в этом выставляли чудовищами. Будто мы сознательно не любим.

Будто мы специально выбираем не семью, а папки, трупы, отчеты, допросы, бессонные ночи, вызовы и грязь.

Будто нам это в кайф. Будто мы не возвращаемся домой выжатые, пустые, злые, с квадратной головой и одной мыслью – хоть бы никто не трогал пять минут.

И в какой-то момент тебя уже просто начинают судить. Не пытаться понять. Не говорить. Не разбираться. А именно судить.

И ты, как идиот, еще пытаешься оправдаться. За то, что пашешь. За то, что держишься. За то, что у тебя внутри давно уже не осталось лишнего ресурса.

– О чем задумалась? – спросил Завьялов, заметив, что я уже минуту держу в руках одну и ту же папку.

– О том, что мы, наверное, не подарок, – честно ответила я.

– Это мягко сказано.

– Но и не исчадия ада.

– Это уже зависит от дня недели. У женщин еще и от дня меяца.

– От человека рядом, – буркнула я. – дурак блин.

Он посмотрел на меня внимательно. Дольше, чем обычно. И я сразу отвела взгляд, потому что вот этого мне сейчас точно не надо было. Слишком уж близко он подошел к той теме, которую я вообще не собиралась разворачивать вслух.

Я подошла к камину. Обычный декоративный камин. Внутри уже давно остывшая зола, пара черных углей, остатки бумаги.

На автомате присела, натянула перчатку плотнее и аккуратно пошевелила содержимое кочергой, которая стояла рядом.

Что-то шуршнуло. Маленькое. Я нахмурилась, присела ниже, взяла пинцет из набора и вытащила обгоревший кусок.

– Так, – пробормотала я.

– Что там? – сразу подошел он.

У меня в пальцах оказался кусок записки. Половина. Обугленная по краю, но часть текста еще можно было разобрать. Несколько слов. Обрывок фразы. Остальное сожжено.

Я перевела взгляд обратно в камин и заметила еще один клочок, уже почти в пепел. Не читаемый.

– Интересно, – тихо сказала я.

– Записка? – спросил он, наклоняясь ко мне ближе.

– Половина. Вторая, похоже, ушла в камин окончательно. Или почти.

Я аккуратно развернула обгоревший край, щурясь.

– Ну да. Банально, конечно.

– Думаешь, отвлекающий маневр? – тут же спросил он.

Я выпрямилась, все еще держа обрывок в пинцете.

– Хм… – протянула я, глядя на бумагу. – Может быть. Слишком уж красиво лежит. Слишком уж напрашивается. А я не люблю, когда мне так старательно машут перед носом уликой.

– Значит, тоже не веришь.

– Я верю только в то, что люди любят изображать умнее, чем есть. А иногда, наоборот, специально делают слишком тупо, чтобы мы начали искать второй слой там, где его нет.

– И что хуже?

– Когда попадаешься.

Он усмехнулся.

– Это было почти философски.

– Не привыкай.

Я еще раз оглядела камин, полку над ним, рамки, подсвечники, книги, вазу с сухими ветками, которые уже хотелось выбросить чисто из вредности. Взгляд зацепился за книжный ряд. Слишком плотный. Слишком ровный. Я шагнула ближе, провела пальцами по корешкам, один чуть сдвинулся не так, как остальные.

– Алла, – позвал меня Завьялов от двери. – Спустись на первый.

– Иду, – отозвалась я, но все-таки сначала надавила на ряд книг.

Щелчок.

Я замерла.

– Ох ты ж…

– Что у тебя? – сразу вернулся он.

За книгами открылся маленький потайной шкафчик. Узкий. Неглубокий. Аккуратный. И пустой…

Я медленно выдохнула и уставилась внутрь.

– Надо же, – пробормотала я. – Вот это уже интереснее.

Завьялов встал рядом, глянул внутрь, потом на меня.

– Пусто.

– Вижу, что не икра с шампанским, – буркнула я, но внутри уже все собралось. – Надо ребятам сказать. Как так пропустили?