Путинбург - Дмитрий Николаевич Запольский

не обладал, мог носить самые нелепые галстуки, странные пиджаки, ужасные ботинки, упоительно смаковать дешевый бренди в задумчивой позе, как Ленин, слушающий «Аппассионату». Он не был образованным человеком, был до идиотизма рассеян. Однажды я своими глазами видел, как он принимал американского посла в Смольном. Это была протокольная встреча. Меня попросила приехать пресс-служба мэрии, чтобы сделать сюжет. Это была просто слезная просьба, зачем-то Кремлю надо было показать, что российско-американские отношения широко и доброжелательно освещаются прессой. И вот мы в кабинете мэра Санкт-Петербурга. Входит посол со свитой. Собчак встает из-за стола, протягивает руку, произносит спич. Пытается говорить на английском, но сбивается на русский. У американцев вытягиваются лица. Холеные дипломатические физиономии застывают в шоке. Мэр говорит про российско-английские отношения. Он перепутал. Путин бледнеет. Официальная часть заканчивается. Посол со свитой отказываются пройти в Шахматный зал[332] для приемов, где накрыт фуршетный стол. Скандал. Мрак. Бред. Собчак говорит:

— Ну раз господин посол занят, то встретимся в другой раз.

В коридоре ко мне подскакивает Люда Фомичева, пресс-секретарь мэра, прижимает меня к стенке:

— Дима, я прошу тебя, понимаешь: я ПРОШУ тебя, не мэрия, не Смольный, а я!

Она бледна и чуть ли не трясется. В глазах блестит слезинка.

— Люда, я все понимаю. Проехали.

А так было бы здорово выпустить сюжет «В Смольном мэр Санкт-Петербурга в торжественной обстановке принял посла США за английского». Но сюжет я не выпустил. Глупо смеяться над чужим несчастьем. Законно избранный мэр. Вопросы не к нему. Путин прошел мимо меня, проводив посла до выхода. Спрятал глаза. Естественно, мэр видел расписание своих официальных встреч. Естественно, он знал, что предстоит встреча с американским послом. Но в последний момент шарик заскочил за ролик и картина мира слегка нарушилась. Это было обычным делом. В аппарате Смольного Собчака звали Белый Шаман. Он камлал[333] каждый день. Проводил десятки встреч, подписывал сотни бумаг, раздавал десятки обещаний. Я помню, как он кому-то передал на баланс здание биржи на стрелке Васильевского острова, забыв, что оно на балансе Минобороны. Инвестор охренел, когда потратил кучу денег и узнал, что его кинули.

Собчак умел в совершенстве делать только одну вещь — изготавливать врагов из людей, ему симпатизирующих. Уходило на это не больше пяти минут. Профессор права, он относился ко всем без исключения как к студентам-недотепам. Выслушивал, задавал вопросы, а потом ставил оценку. От двойки до пятерки — в зависимости от того, насколько собеседник правильно излагал его, Собчака, точку зрения, высказанную на лекциях, то есть на предыдущих публичных выступлениях. Говорил он всегда ровно сорок пять минут — можно было сверять часы. И всегда ни о чем. Всегда мимо реальности. Его мир хозяйственного права, его иезуитский катехизис[334] хранился в его подсознании. Всегда доволен сам собой, своим обедом и женой… Величавый, он и сам был не промах. Нарусова ревновала. Но почему-то только к иностранкам. Ей казалось, что муж ухлестывает за Клаудией Шифер[335], которую она называла Клавкой. Про Юлю[336] она знать не стремилась. Или не очень афишировала свое знание.

Вечером с приемов и светских тусовок она посылала на пейджер дочурке сообщение: «Укройся пледом, сегодня в квартире холодно. И лучше надень теплые рейтузы». Обычно, получив месседж, доча посылала маме ответное сообщение: «Мамусик, все хорошо, мне тепло». И продолжала зажигать в компании завсегдатаев ночного клуба «Конюшенный двор». Яркая семья. Транспарентная. Без комплексов.

Собчак проиграл выборы неспроста. Сейчас уже можно с уверенностью сказать: его победа была бы намного страшнее поражения для тех, кто управлял городом. И это поражение ковали долго обоюдными усилиями. Я вот не знаю только одного: хотела ли Людмила этого проигрыша. Потому что остальные хотели явно. Ельцин, очевидно, дал гарантии не только Яковлеву, но и всей собчаковской команде: никто не уйдет обиженным, только приземлите этого парня, пока не полез на президентские выборы. Потому что потом ведь не расхлебаем. А Белый Шаман мог. Вполне. И не расхлебали бы…

Много можно вспомнить о великом демократе. Душевный был человек. Настоящий шестидесятник. Между словом и делом, между добром и злом, между реальностью и грезами он парил как воздушный шарик или другое резиновое изделие, надутое шутником. Он не мог понять главного: его использовали один раз и второго не будет. Потому что слишком рискованно, может порваться и все испортить. Жаль мужика.

Новый проект по убийству бренда запустили уже в нулевых.

«Дом-2», бриллианты — друзья девушек, миллион долларов в сумке дома, Координационный совет оппозиции, «Дождь», смывающий все следы, вот это все… на этот раз успешнее. Ведь в прошлый раз с Саньком не вышло. Неудачный был кадр. Не потянул… Охренев от кокаина и понтов, Санек стал проигрывать в казино все, что было. И остатки кокса, и остатки бабла, и «мерседес» депутата Глущенко с подбитой фарой. Естественно, «мерседес» и кокс вернули тамбовским, а вот деньги — нет. И Глущенко повесил на Санька долг. Тот сорвался в Москву, там нашел работу по специальности. Сутенером. В 2000-м спалился — решив наказать двух телок за прогулы, отрезал им носы, уши, сиськи и жопы. Потом еще двоим вставил паяльник в цервикальный канал за неуплату. Обладал гинекологическими познаниями, работа такая, да. Его в Москве так и прозвали — Гинеколог. Когда соседи услышали нечеловеческие крики жертв и вызвали ментов, те — пожарных, чтобы взломать дверь. Пожарные проблевались, увидев кровь, залившую всю комнату. Соседи записали номер машины. Оказалось, что она числится на Сане Собчаке. Саня рванул обратно в Питер. Там попросил убежища у тамбовских. Его задушили удавкой и закопали в Парголове. Потом нашли труп, опознали. Где его новая могила, не знаю. А дядина — в Александро-Невской лавре. В любимой эстетике покойного: с пафосом.

ШЕЛКОПРЯД

B ноябре 1993 года в квартиру начальника управления Федеральной миграционной службы по Санкт-Петербургу позвонили неизвестные. Хозяин открыл двери. Стоящий на пороге мужчина спросил:

— Вы Виктор Новоселов?

Услышав ответ «да», гость выстрелил из ТТ в упор три раза. Пистолет был чешский, четвертую гильзу заклинило. Но одна из трех пуль попала в позвоночник. Виктор Семенович Новоселов больше никогда не встал на ноги — нижняя половина тела оказалась парализованной. Он жил, превозмогая ежедневные адские боли, на огромных дозах гормонов и анальгетиков, помощники носили его на руках в туалет, а медсестры дежурили круглые сутки в его квартире и в специальной комнате отдыха при кабинете. Из ушлого шустрого малого, немного жуликоватого и простоватого в