Злые духи - Евдокия Аполлоновна Нагродская

И представьте, мне именно потому-то и ничего не хочется «проделывать», не хочется заставить вас броситься в этот пруд, подойти и ударить вон эту даму, поскакать через веревочку… Я знаю, что все это вы проделаете, и мне не хочется.

Вообразите себе субъекта, которому дана была бы власть богов. Стал бы он что-нибудь делать?

Наверно – нет.

Какой интерес представить для меня возможность бросить этот камешек в воду, раз я это «могу». Машинально разве брошу.

Власть делает добрым и равнодушным.

Вы думаете, – это парадокс, – ничуть, вы знаете я не терплю парадоксов. Вы можете возразить, что у тиранов была власть, а они были жестоки. Но ведь власть тиранов картонная, ненастоящая, они вечно боятся чего-нибудь, или народа, или Бога. А если иметь власть абсолютную, то будешь добрым. Нет, не добрым, а ничем не будешь – придешь к нулю.

Ах, как жалко, что никто не слышит, какие я поразительные истины открываю!

Вы меня слушаете?

Варя молчала, и в глубине ее души поднималась какая-то глухая тяжелая ненависть, но не было силы ее проявить.

– Отчего вы мне не отвечаете? – спросил он. – Неужели вам не нравится, что я вам говорю? Вам должно нравиться, что я говорю и делаю… Вот что – выходите замуж за Алексея Петровича, ведь вы же знаете, что он влюблен в вас.

– Зачем?.. Он женится на Доре.

– А я хочу, чтобы его женой были вы.

– Оставьте, – словно с глухой угрозой говорит она, но он обнимает ее и, притянув к себе, шепчет ей, почти касаясь ее уха:

– Варя, я хочу! Слышите, я хочу: жените на себе Алешу.

* * *

С этого дня Леонид старался почти все время быть вместе с Варей и властно и грубо иногда целовал ее.

Теперь Варя уже не знала, чувствовала ли она к нему прежнюю страсть. В ней, казалось, исчезало всякое сознание, кроме каких-то проблесков.

И эти проблески – было желание освободиться от чего-то гнетущего.

Она не знала, приятны или страшны ей эти поцелуи, и неясно желала какого-то внешнего толчка, чтобы остановиться, отвлечься и разобраться в этом окутавшем ее тумане. Но все впечатления скользили мимо – словно отражения, бледные, неясные.

Вот и сегодня, когда Леонид вошел в ее комнату, она опустила глаза и замерла словно в ожидании.

Он стоял молча и с улыбкой смотрел на нее, и казалось, что вот-вот что-то она порвет, кто-то поможет ей, и она бросится на него, убьет или, может быть, только дунет – и он исчезнет.

– Варвара Анисимовна, – наконец заговорил Леонид. – Не потрудитесь ли вы написать небольшую записочку.

Варя покорно положила работу, села к столу и взяла перо.

– Пишите: «Я люблю вас страстно». Нет, постойте. «Я люблю вас» – этого довольно. «Я люблю вас давно. Жду вас завтра у нас, на Почтамтской, в три часа». Merci. Теперь напишите конверт: Алексею Петровичу Ремину.

– Что это? – словно проснулась Варя.

Леонид тихо обнял ее за шею и заговорил, отбирая у нее конверт:

– Теперь вы должны ехать завтра в город, и когда придет Ремин, подтвердить то, что вы здесь написали, и сказать, что вы будете его женой.

– Никогда! – вдруг сказала Варя, поднимаясь с места.

Леонид с удивлением взглянул на нее.

– Отдайте мне письмо, – так же твердо сказала Варя, делая движение, чтобы вырвать у него письмо, но он быстро отошел и спрятал его в карман.

– Отдайте мне!.. – начала было Варя, но Леонид взял ее за голову и почти на ее губах прошептал смеясь:

– Ну, я хочу, я хочу, и ты это сделаешь. Я приеду к тебе, туда, вечером. Жди меня.

Губы его прижались к ее губам крепко, так крепко, что когда он ушел, она почувствовала, что ей больно.

* * *

Трапезонов приехал в этот день к обеду очень недовольный.

– Право, Клавдия ошалела, – заговорил он сердито. – Я даю ей телеграмму, что мне некогда смотреть за полковничьими конюшнями, а она полковника не пускает. На что ей полковник в Крыму – мало ей татарских проводников, а у него вчера чуть конюхи, напившись, пожара не наделали, а сегодня звонят по телефону, что завтра надо за овес платить! Я хочу попросить у вас, Леонид Денисович, вашего лакея свезти им деньги.

– Я еду в город и отвезу сам, если вы мне доверяете, конечно.

– Да тут всего сто рублей.

Леонид засмеялся.

– А больше вы бы мне не доверили?

Трапезонов искоса посмотрел на него.

Леонид, лениво закинув руки под голову и медленно покачиваясь в гамаке, спросил:

– А сколько бы вы мне доверили без расписки?

– С глазу на глаз?

– Ну хоть с глазу на глаз.

– Гм! Рублей триста.

Леонид удивленно взглянул на него.

– Так мало?

– Ну уж пятьсот ради моего уважения к вам – пусть уж…

– Да вы, кажется, уверены, что я бы их взял себе?

Леонид совсем заинтересовался и даже сел в гамаке.

– Пришла бы фантазия, и взяли бы, из озорства взяли бы, – ответил Трапезонов. – Да вы не обижайтесь, Леонид Денисович. Вон видел же я, как вы вашу сестрицу не остерегали, когда она у меня старинные вещи покупала. Или помните, как вы научили меня Архипова, антиквара, обставить, чтобы он складень-то мне продал.

Трапезонов опустился на скамейку и, обмахиваясь платком, прибавил:

– Озорства много в вас.

Леонид, улыбаясь, смотрел на него.

Трапезонов помолчал с минуту и потом, глядя через решетку на пыльное шоссе, снова заговорил:

– Если бы вы захотели за аферы взяться, вы бы миллионы сделали.

– Это очень увлекательно – вы правы.

– А отчего вам не попробовать?

Трапезонов пристально взглянул на Леонида.

– Я об этом никогда не думал.

– А вы подумайте.

– Да вы, кажется, хотите мне предложить миллионную аферу?

– А отчего бы и нет?

Леонид насмешливо улыбнулся.

– Анисим Андреевич, вы, кажется, к моим деньгам подбираетесь.

– А вот и нет! – вдруг взволнованно заговорил Трапезонов. – Деньги будут мои, а нужен мне человек… Человек с такой головой, как ваша, такой же умный, ловкий и бессовестный.

– Merci, Анисим Андреевич, – улыбнулся Леонид.

– Э, да не сердитесь… Это дело огромное, многомиллионное. Промыслы… Но надо целое инородческое племя обставить, и вы один такое дело можете… Здесь, в сферах-то, вас с вашим именем и званием не заподозрят, вы это дело под флагом научной экспедиции или миссионерства,