«Великая Германия». Формирование немецкой национальной идеи накануне Первой мировой войны - Константин Николаевич Цимбаев

Понятие долга, доступное всем, пронизывало все движение за гражданское воспитание – от священника Адольфа Штёкера, говорившего в 1892 г. о долге молодежи по отношению к народу[494], до преподавателей предвоенных лет, считавших вслед за Бисмарком («воплощением немецкой идеи в мире»), что «мы приходим в этот мир не для того, чтобы быть счастливыми, а чтобы исполнить свой долг»[495]. Целями школьного воспитания виделось пробуждение «осознания своего долга по отношению к государству и обществу… создание немецких характеров, формирование любви к немецкой Родине, немецкого сознания, верности правящему дому»[496]; самыми общими целями воспитания вообще – «воспитание для государства, государственной верности… подготовка к жизни в государстве и для государства»[497]. Отрицание чисто политического образования, способного, скорее, разъединять[498], позволяло обращаться к национальным основам. Приоритет Германии как вечного и единого государства всех немцев и имперские устои, не подвергавшиеся сомнению, позволяли искать опору во всех слоях общества, преодолевая политическую раздробленность на национальной почве.

Германский экспансионизм в его внутриполитических исканиях, не будучи по своей природе агрессивно-враждебным к окружающему миру[499], ставил целью поступательное развитие к «Великой Германии»: менее – в смысле внешнеполитического державного величия, и более – в плане величия благодаря собственным внутренним достижениям, сплоченности и силе духа.

Глава 5

Немецкая идея и немецкий дух: будущая «Великая Германия»

1

Для Шимана, Рорбаха, Ревентлова и их единомышленников на протяжении всего предвоенного периода важнейшим представлялся вопрос: что необходимо сделать для создания Великой Германии, сильной и процветающей? Ответом на этот вопрос была вся совокупность экспансионистских идей, где внешнеполитическая экспансия служила лишь основой для иной, высшей экспансии – духовной.

Внешние противники были определены: «русская опасность», коварная британская политика, «заклятый враг» Франция. Об этом не только писали публицисты-идеологи, не только рассуждали дипломаты, но именно так ставился вопрос в военно-штабных документах накануне 1914 г.[500] Возрастало военное и особенно морское могущество Германской империи. Ибо, по словам Вильгельма II, «будущее Германии лежит на море». Были поставлены и внутренние задачи: быстрое развитие промышленности и транспорта, достижение политической консолидации. Предпринимались организационные и пропагандистские усилия для воспитания единой германской нации. Однако оставался нерешенным вопрос: каковы всемирно-исторические задачи Германии? что, наконец, следует предпринять, чтобы Германия стала подлинно мировой державой?

Решением этих задач на протяжении многих десятилетий занимались идеологи германского экспансионизма. «Эксперты, которые управляют нацией»[501], подлинные «властители дум»[502], они оказывали очень серьезное влияние на общественное мнение, на настроения разных слоев населения, на политику правящих кругов; их успех определялся глубинным единством идейной концепции и тем, что их геополитическая система отвечала интересам и представлениям значительной части народа, который не переставал гордиться недавним и столь блистательным делом – созданием Германской империи.

Свою главную задачу ведущие экспансионистские публицисты видели в определении идеальной цели Германии, стремлению к которой должна быть подчинена внутренняя и внешняя политика. Одновременно они разрабатывали способы и методы этой политики, указывали последовательность практических шагов на пути к цели.

Цель, равно как и путь к ней, не должны были быть повторением чужого опыта, стремление к оригинальности – характерная черта экспансионистских построений. О недостаточности простого перенимания «английского опыта и мышления», невозможности ограничиваться бессодержательным лозунгом «мировой политики» размышлял Ф. Науман в программной работе 1905 г. «Мировой рынок и мировая политика». Следуя англосаксонскому образцу, Германия развивает мировую политику и мировую торговлю, но, не сомневаясь в необходимости этого, Науман задается вопросом: «Возможно ли что-то еще?» Ведь существует немало немцев, которые «и слышать не хотят о какой бы то ни было экспансии». Правильный ответ на поставленный вопрос устранит их сомнения, уничтожит вредные следствия простого подражания в политике[503].

Ясно одно: любому подлинно историческому и политическому народу необходимы «идеалы расширения», в противном случае его ожидает стагнация, откат назад и полный общественный пессимизм. Достаточно взглянуть на страны, играющие важную роль в мировой политике. Франция, даже после тяжелого поражения 1870 г., собрала все силы для проведения активной колониальной политики в Африке и Индостане; Австро-Венгрия осуществляет колонизацию Боснии и Герцеговины; итальянцы, при слабом бюджете и серьезных внутренних противоречиях по церковному вопросу, успешно продвигаются к Албании и Ливии; США намереваются установить политическое господство над всей Южной Америкой. Не стоит и напоминать об Англии и России, «чья политическая жизнь определяется идеей расширения». Лишь те, кто не думает о будущем, – испанцы, турки и прочие народы «третьего и четвертого ранга» – остаются в стороне от этого процесса. Встать в один ряд с ними, опуститься до уровня «спящих народов» – это значит предать наследство Бисмарка и уступить другим с трудом завоеванное положение[504].

2

Под пером Наумана экспансионизм предстает как бы разновидностью империалистических воззрений, столь типичных для тогдашней европейской политической мысли. Однако это не так. Науман, да и германский экспансионизм в целом, сложнее. По Науману, политика прямолинейной военной экспансии неизбежно сопровождается опасностью – что в 1905 г. было хорошо видно на примере России. Но сама жизнь заставляет, даже если отрешиться от идеалов «расширения», не только охранять достигнутое, но и думать о новых свершениях. К движению вперед подталкивает рост населения. Людей нужно кормить, им необходимо где-то жить. Науман выступает против взглядов Ф. Листа, П. де Лагарда – в некоторой степени его идейных предшественников в деле пропаганды «Срединной Европы». В отличие от них, призывавших к движению на Восток, к колонизации, к тому, что «немцы должны частично подавить, частично германизировать славянство», Науман подвергает сомнению подлинную «колонизаторскую одаренность» немцев. Сложный польский вопрос, пример раздираемой противоречиями Австро-Венгрии приводят к принципиальному выводу, что немцам, «несмотря на рост народонаселения, нечего делать в славянских областях». Более того (и тут ярко проявляется его отличие от идеологии пангерманистов и шовинистов наподобие Г. Класса[505]), границы в Европе должны оставаться «священными»[506].

Это не должно, конечно, мешать планам достижения максимально выгодного положения Германии в Европе. Концепция «Срединной Европы», разработанная Науманом, доводила эти планы до логического завершения. Науман был убежден в примате континентальной политики над мировой. Не имея против последней принципиальных возражений, он считал ее явлением временным, подобно той, что когда-то проводила Голландия, впоследствии от нее отказавшаяся. «Империалистические попытки пройдут, останется откат к континентальной политике», – говорил Науман своему будущему биографу Т. Хойссу[507]. Обращаясь к принципам Бисмарка, Науман не приходил, подобно многим, к мысли о политическом господстве Германии в Европе, а выступал за объединение суверенных