Новь - Иван Сергеевич Тургенев

познакомила Соломина со всеми своими домочадцами (пристальнее, чем на других, посмотрел он на Марианну)… и за столом посадила его возле себя о правую руку. Калломейцев сидел о левую. Развертывая салфетку, он прищурился и улыбнулся так, как бы желал сказать: «Ну-с, будемте играть комедию!» Сипягин сидел напротив и с некоторой тревогой следил за ним взором. По новому распоряжению хозяйки, Нежданов очутился не возле Марианны, а между Анной Захаровной и Сипягиным. Марианна нашла свой билетик (так как обед был парадный) на салфетке между местами Калломейцева и Коли. Обед был сервирован отлично; было даже «мэню»: разрисованный листик лежал перед каждым прибором. Тотчас после супа Сипягин навел опять речь на свою фабрику – вообще на фабричное производство в России; Соломин отвечал, по своему обыкновению, очень кратко. Как только он заговорил, Марианна устремила на него глаза. Сидевший возле нее Калломейцев начал было обращаться к ней с разными любезностями (так как его попросили «не возбуждать полемики»), но она не слушала его; да и он произносил эти любезности вяло, для очистки совести: он сознавал, что между молодою девушкой и им существовало нечто недоступное.

Что же касается до Нежданова, то нечто еще худшее установилось внезапно между им и хозяином дома… Для Сипягина Нежданов стал просто мебелью или воздушным пространством, которого он совсем – так-таки совсем – не замечал! Эти новые отношения так быстро и так несомненно определились, что когда Нежданов в течение обеда произнес несколько слов в ответ на замечание своей соседки, Анны Захаровны, Сипягин с удивлением оглянулся, как бы спрашивая себя: «Откуда идет сей звук?»

Очевидно, Сипягин обладал некоторыми из качеств, отличающих русских крупносановных людей.

После рыбы Валентина Михайловна, которая, с своей стороны, расточала все свои обаяния и приманки направо, то есть перед Соломиным, заметила по-английски через стол своему супругу, что «наш гость не пьет вина, может быть, он желает пива»… Сипягин громко потребовал «элю», а Соломин, спокойно обратившись к Валентине Михайловне, сказал ей, что вы, мол, вероятно, сударыня, не знаете, что я с лишком два года пробыл в Англии – и понимаю и говорю по-английски; и что я вас об этом предупреждаю в случае, если б вам угодно было что-нибудь сказать по секрету в моем присутствии. Валентина Михайловна засмеялась и начала уверять его, что предостережение это бесполезно, так как он не услышал бы о себе ничего, кроме выгодного; сама же она нашла поступок Соломина несколько странным, но, по-своему, деликатным.

Калломейцев тут наконец не выдержал.

– Вот вы были в Англии, – начал он, – и, вероятно, наблюдали тамошние нравы. Позвольте спросить, признаете ли вы их достойными подражания?

– Иное – да, иное – нет.

– Коротко – и не ясно, – заметил Калломейцев, стараясь не обращать внимания на знаки, которые делал ему Сипягин. – Но вот вы сегодня говорили о дворянах… Вы, конечно, имели случай изучать на месте то, что в Англии называется landed gentry? [53]

– Нет, я этого случая не имел, я вращался совсем в другой сфере, но понятие об этих господах себе составил.

– И что ж? Вы полагаете, что такое landed gentry у нас невозможно? И что, во всяком случае, не следует этого желать?

– Во-первых, я точно полагаю, что оно невозможно; а во‑вторых – и желать-то этого не стоит.

– Почему же-с так-с? – проговорил Калломейцев. Эти два «слово-ер» должны были служить к тому, чтобы успокоить Сипягина, который очень волновался и даже ерзал на своем стуле.

– А потому, что лет через двадцать – тридцать вашей landed gentry и без того не будет.

– Но позвольте-с; почему же-с так-с?

– Потому что в то время земля будет принадлежать владельцам – без разбора происхождения.

– Купцам-с?

– Вероятно, большею частью купцам.

– Каким это манером?

– А таким, что купят они ее – эту самую землю.

– У дворян?

– У господ дворян.

Калломейцев снисходительно осклабился:

– Вы, помнится, говорили прежде то же самое о фабриках и заводах, а теперь обо всей земле?

– А теперь говорю обо всей земле.

– И вы, вероятно, будете этому очень рады?

– Нисколько, как я уже вам докладывал; народу от этого легче не будет.

Калломейцев чуть-чуть поднял одну руку.

– Какая заботливость о народе, подумаешь!

– Василий Федотыч! – закричал во всю голову Сипягин. – Вам пива принесли! Voyons, Siméon! [54] – прибавил он вполголоса.

Но Калломейцев не унимался.

– Вы, я вижу, – заговорил он опять, обращаясь к Соломину, – не слишком лестного мнения о купцах; но ведь они принадлежат, по происхождению, народу?

– Так что же-с?

– Я полагал, что все народное или относящееся к народу вы находите прекрасным.

– О нет-с! Напрасно вы это полагали. Народ наш во многом можно упрекнуть, хоть он и не всегда виноват бывает. Купец у нас до сих пор хищник; он и своим-то собственным добром владеет, как хищник… Что будешь делать! Тебя грабят… и ты грабишь. А народ…

– Народ? – переспросил фистулой Калломейцев.

– Народ – соня.

– И вы желаете его разбудить?

– Это было бы не худо.

– Ага! ага! вот как-с…

– Позвольте, позвольте, – промолвил повелительно Сипягин.

Он понял, что наступила минута положить, так сказать, предел… остановить! И он положил предел. Он остановил! Помавая кистью правой руки, локоть которой оставался опертым о стол, он произнес длинную, обстоятельную речь. С одной стороны, он похвалил консерваторов, а с другой – одобрил либералов, отдавая сим последним некоторый преферанс и причисляя себя к их разряду; превознес народ – но указал на некоторые его слабые стороны; выразил полное доверие к правительству – но спросил себя: исполняют ли все подчиненные его благие предначертания? Признал пользу и важность литературы, но объявил, что без крайней осторожности она немыслима! Взглянул на запад: сперва порадовался – потом усомнился; взглянул на восток: сперва отдохнул – потом воспрянул! И, наконец, предложил выпить тост за процветание тройственного союза: Религии, Земледелия и Промышленности!

– Под эгидой власти! – строго прибавил Калломейцев.

– Под эгидой мудрой и снисходительной власти, – поправил его Сипягин.

Тост был выпит в молчании. Воздушное пространство налево от Сипягина, называемое Неждановым, произнесло, правда, некоторый неодобрительный звук – но, не возбудив ничьего внимания, затихло снова, и, не возмущенный уже никаким новым прением, обед благополучно достигнул конца.

Валентина Михайловна с самой прелестной улыбкой подала чашку кофе Соломину; он ее выпил – и уже искал глазами своей шляпы… но, мягко подхваченный под руку Сипягиным, был немедленно увлечен в его кабинет – и получил: сперва отличнейшую сигару, а потом предложение перейти к нему, Сипягину, на фабрику на выгоднейших условиях! «Полным властелином вы будете, Василий