Доктор Вера. Анюта - Борис Николаевич Полевой

– А ничего, – так же тихо ответила Зинаида, будто прислушиваясь к самой себе. – Ничего не больно. Только в ногах слабость, да все плывет, плывет, кружит.

Я поняла: это – голод. Все мы, конечно, кроме Ланской, в последнее время недоедаем. Но все как-то держатся… А тут… Мария Григорьевна отвела Зинаиду к себе, напоила чаем, нашим условным чаем, который она изготовляет из сухой моркови. Та приободрилась, пошла достирывать. Весь госпиталь обсуждал это происшествие, никто не удивлялся, – с голоду чего не бывает. Только Сталька, этот всеведущий лисенок, открыла истинную причину, почему это случилось именно с Зинаидой.

– Сама не ест, все Раечке. Супчику похлебает, а хлебчик ей.

Я поразилась: ну как мне такое в голову не пришло? Зинаида действительно как-то истерически привязалась к сиротке. По утрам заплетает косички. Сшила ей из какой-то ветоши по Сталькиной выкройке белый халатик, отдала свой последний свитер тете Фене, чтобы та ей из него связала что-то для девочки. Ради тепла спят вместе. Порой мне кажется, что одинокая эта женщина ревнует Раю к моим ребятам.

И вот эта история. Я не решилась взяться за такое тонкое дело. Попросила Марию Григорьевну поговорить с ней. Волнует не само это событие. В конце концов с Зинаидой ничего страшного и не произошло. Страшен симптом. Первый симптом. Снизив нормы до предельного минимума, все мы явно «доходим». То, что произошло с Зинаидой, может случиться с любым из нас.

– Ничего нельзя сделать? – спросила я нашу суровую Марфу Посадницу.

Мария Григорьевна только вздохнула.

– Откуда ж! И по такой норме хватит от силы на неделю. – И добавила: – Если наши не подоспеют, локти свои грызть будем. Мудрика просила в лесу разведать, где лошади битые… Куда там! Всех не то люди, не то волки пообгладывали и требуху не оставили, одни кости, да и то объеденные дочиста. И на семь-то дней еле натяну.

Только на семь дней! И тут же другая жуткая весть. Вечером через второй наш ход, ведущий через обвалившуюся котельную и тот коридорчик, где лежало тело Василька, явился Мудрик. За мной прислали кого-то из больных. Мудрик сидел у сухохлебовской койки, оба необычайно взволнованные. Я подошла. Мудрик поклонился без обычного своего шутовства.

– Вера Николаевна, – произнес Василий Харитонович вместо «доктор Вера», к которому я привыкла. – Вера Николаевна, вчера гестаповцы взяли вашего свекра.

– Петра Павловича? Но он же…

– Не надо так громко.

– Не может быть… Он же…

Василий Харитонович грустно покачал головой:

– Товарищ Никитин совсем не то, что о нем думают.

– Рация накрылась… Две кассы шрифта, – шепотом продолжал рассказывать Мудрик, теперь уже не стесняясь моего присутствия.

Рация… Какие-то шрифты… И вдруг я как бы разом прозрела, Семен. Будто какие-то разрозненные, ничего мне не говорившие слова, которые я иногда слышала, слились в целую фразу. И этот патент с гитлеровским орлом, и почему старик не пригласил к себе жить ни меня, ни внуков, почему вообще держался подальше от нас. Все, все стало ясно, кроме разве одного, почему я была так недогадлива…

– Снаряды ложатся близко, – задумчиво произнес Сухохлебов.

– Уж куда ближе, можно сказать, в нашем квадрате, товарищ полковник, – ответил Мудрик. – Я ведь едва через огороды утек. Весь арсенал оставил, – ух, и гранатки у меня были. И костылик мой – трофей немецко-фашистской армии.

Костылик! Ну да, я вспомнила, в прихожей у вешалки стоял костыль. Так, стало быть, и тогда… Дура ты, дура, Верка! Где ж это были твои глаза?

– Вы все были связаны? Да?

Василий Харитонович ласково похлопал меня по спине.

– Идите-ка вы спать, доктор Вера! Нам тут с Мудриком потолковать нужно по сугубо мужским делам.

Ну что ж, я ушла. Ушла даже без обиды. Да и до обиды ли мне сегодня!.. Мне стыдно перед твоим отцом, Семен. Стыдно и страшно за него. А Иван Аристархович? Неужели они были связаны? Нет, нет, этого не может быть. С чего бы это им тогда чураться друг друга? И вдруг мне отчетливо вспомнился их давний спор на порожке баньки. Мы с Татьяной ждали, когда вынесет жар после их банных неистовств, а они сидели возле бидончика с квасом и спорили:

– Ты, Аристархович, из тех людей, что всегда ищут истину, но более всего боятся ее найти, – сердито бросал твой отец.

– А ты, Петр Павлович, когда-то свою истину нашел, вцепился в нее обеими руками, глаза зажмурил и на белый свет глянуть боишься. А вдруг она, твоя истина, полиняла? Вдруг чем другим обернулась? – кхекая, парировал Наседкин, попыхивая махорочным дымком.

– Все умствуешь, Аристархыч, все в словечки играешь.

– А ты без своего ума жить хочешь, за тебя уж все вперед на сто лет обдумали.

А потом побранились, и Наседкин ушел, даже не простившись. Но через неделю уже вместе отправились по грибы. А у нас тут «здравствуй» да «прощай» – и весь разговор. Нет, не только я, но и Иван Аристархович ошибался, это ясно.

И вот теперь оба они в этом здании, где во дворе по ночам рычат на холостом ходу моторы, заглушая выстрелы. В здании, откуда по утрам, еще затемно, уходят за город машины со страшным грузом. Не знаю уж, говорить ребятам, что с их дедом произошло, или помолчать? Нет, лучше, пожалуй, помолчу. Зачем горчить их и без того уж не сладкую жизнь…

Вдруг кто-то в шкаф – тук-тук.

– Да, войдите.

Ланская! Удивительно, как это на ней все заживает. Ходит. Правда, ранения пустяковые, царапины. С такими бойцы и в медсанбат не ложатся, но ведь она не красноармеец, актриса и не девочка годами. Зашла. Присела. Положила на стол какой-то сверток.

– Еда. Вам и ребятам.

– Нет, вам самой поправляться нужно.

– Мне хватает. Поклонники не забывают. Сегодня еще натащили.

– Возьмите назад… Вы, может, слышали, у Богдановой был голодный обморок.

– Милый доктор, ну научитесь же вы реально мыслить! Я не Иисус Христос и не могу накормить всех пятью хлебами, тем более что у меня всего три булки, но с вами я охотно делюсь… Кстати, ваши ребята такие же фанатики, как вы. Я предложила вашему сыну отличный бутерброд с ветчиной, и, представьте, сделал вид, что не заметил, прошел мимо. Даже спасибо не сказал. А эта ваша девчурка схватила конфету, мерсикнула и убежала, будто боялась чем-то от меня заразиться. Ешьте, это они называют «аппелькухен» – яблочный пирог. – Она развернула бумагу, и от запаха сдобного теста у меня закружилась голова. Невольно, как маленькая, с шумом подобрала слюну. Она, понятно, заметила это. – Да ешьте же, чудачка! Ну ладно, вы не хотите, чтобы я с вами делилась моими трофеями, так возьмите это как гонорар за лечение. Вы лечите меня? Так вот, я вам плачу, за неимением денег, натурой. Ну давайте есть вместе.

Она разломила пирог, проворно стала уплетать свою долю. Стыдно вспомнить, но я не выдержала. Тоже начала есть, ела, испытывая наслаждение и даже, честно говоря, жалея, что другая половина пирога досталась ей. Потом, когда пирога не стало, не удержалась, стряхнула с промасленной бумаги лохматые крошки и отправила их в рот.

– Ну вот и молодец, учитесь жить не по канонам, – покровительственно произнесла Ланская. – А теперь, когда доктор получил гонорар и подобрел, пусть он скажет, скоро ли он меня выпустит. Здесь я просто чахну. Не могу, нет сил. – Пригнулась, приблизила ко мне свою увенчанную золотой короной волос голову, зашептала: – Нет, я с вами начистоту. Мне оставаться нельзя… Мой благоверный опять побывал. Не видели? Он сюда шмыгает тихо, как хорек. Выглядит прескверно, совсем облысел, небритый… Под страшным секретом сообщил: наши их, видимо, под Москвой расколошматили и жмут по всему фронту. Эти сверхчеловеки готовятся к драпу. А тут опять этот таинственный Конев с какими-то новыми, не то уральскими, не то сибирскими, частями… Словом, немцы обещали Винокурову большую машину… – И вдруг спросила: – Хотите с нами? Места для вас и для детей, видимо, хватит.

Я даже отпрянула. Она как-то