Поэтика грезы - Гастон Башляр

Впрочем, наша аргументация будет убедительнее, если мы возьмем более поздние тексты, где гордыня взгляда проявляется отчетливее. В одной из «Восточных поэм» Мицкевича герой созерцающий восклицает:

…Гордо здесь взирает бедуин

На звезды; да и те очами золотыми

Все смотрят на меня – затем, что я один,

Один в пустыне я могу быть видим ими[321].

В одном юношеском эссе Ницше пишет: «…заря играет в небе, расцвеченном множеством красок… Но мои глаза горят иным огнем. Страшно, как бы они не прожгли небо насквозь»[322].

Космичность взгляда у Клоделя более созерцательна, менее агрессивна: «Глаз, – говорит поэт, – это нечто вроде уменьшенного, карманного солнца, то есть прототип способности протягивать луч к любой точке периферии»[323]. Поэт не мог оставить слово «луч» в геометрическом покое. Ему нужно было вернуть лучу солнечную природу. Для этого глаз поэта должен стать центром мира, солнцем мира. Всё круглое готово стать глазом, когда поэт знаком с легкими формами творческого безумия:

О магический круг: глаз всякой твари живой

Глаз вулкана нечистой кровью налитый

Глаз черного лотоса

Прорвавшего безмятежность снов[324]

И дальше, наделяя солнце-взгляд его властной силой, Иван Голль пишет:

Вселенная вращается вокруг тебя

Фасеточный глаз догоняет глаза светил

И вовлекает их в твой микрокосм

В твое безумие втягивая туманности глаз[325].

Посвятив себя отрадным мечтаниям, мы не касаемся в этой скромной книге психологии «дурного глаза». А ведь сколько исследовательских усилий понадобилось бы, чтобы разграничить сглаз, направленный на людей, и сглаз, направленный на вещи! Тот, кто убежден в своей власти над людьми, охотно верит и в свою власть над предметами. В «Инфернальном словаре» («Dictionnaire infernal») Коллен де Планси[326] оставляет нам такое замечание: «В Италии водились такие ведьмы, что одним взглядом выедали сердца людей и мякоть огурцов».

Но мечтатель о мире не смотрит на мир как на объект, ему чужда агрессивность пронизывающего взгляда. Он – субъект созерцающий. И тогда кажется, что созерцаемый мир восходит к ясности по мере того, как сознание зрения становится сознанием видения великого, видения прекрасного. Красота активно преобразует осязаемое: она одновременно и рельеф созерцаемого мира, и возвышение достоинства зрения. Когда принимаешь решение проследить развитие эстетизирующего сознания во взаимном обогащении мира и мечтателя об этом мире, кажется, что постигаешь взаимодействие двух принципов видения – прекрасного в объекте и способности видеть прекрасное. В упоении созерцая красоту мира, мечтатель верит, что между ним и миром происходит обмен взглядами, подобно тому как встречаются глазами двое влюбленных. «Небо… будто огромный голубой глаз, влюбленно смотрящий на землю»[327]. Теперь идею Новалиса об активном панкализме следовало бы сформулировать так: всё, на что я смотрю, смотрит на меня.

Радость восхищенного взгляда и гордость оттого, что кто-то любуется тобой, связывают людей. Но эти двусторонние связи также крепки и в нашем восхищении миром. Мир хочет быть видимым, мир живет с широко открытыми глазами, полными любопытства. Соединяя мифологические фантазии, можно сказать: Космос – это Аргус. Космос, сумма всех красот, – это Аргус, сумма вечно открытых глаз. В масштабах Вселенной теорема грез видения звучит так: всё, что излучает свет, обладает зрением, и нет в мире света более яркого, чем свет глаз.

Вода может дать нам тысячу свидетельств о зрячей Вселенной, о Вселенной-аргусе. При малейшем ветерке озеро раскрывает множество глаз. Каждая волна привстает, чтобы лучше разглядеть мечтателя. Теодор де Банвиль писал: «Есть жутковатое сходство между глазницами озер и человеческими зрачками»[328]. Следует ли понимать это «жутковатое сходство» буквально? Испытывал ли поэт ужас, овладевающий мечтателем у зеркала, когда он чувствует на себе собственный взгляд? Если все зеркала озера видят тебя – кто знает, не обернется ли это навязчивым страхом, что на тебя постоянно кто-то смотрит… Кажется, у Альфреда де Виньи есть место, где женщину вдруг охватывает внезапный стыд в момент, когда она за переодеванием поймала на себе взгляд собаки.

Мы еще вернемся к тому, как мечтатель опрокидывает бытие, преображая мир, который художник воспринимает через призму прекрасного. Но еще более значителен переворот между миром и мечтателем, если поэт, превзойдя мир взгляда, преобразует его в Мир слова.

В мире слова, когда поэт оставляет знаковый язык ради языка поэтического, эстетизация психики становится главной психологической чертой. В жажде самовыражения греза становится поэтической грезой. Именно в этом русле мыслил Новалис, утверждая, что высвобождение чувственного в философской эстетике следовало по восходящей, от музыки через живопись к поэзии.

Мы не готовы подписаться под этой иерархией искусств. Для нас все человеческие свершения – это вершины. Вершины открывают нам чудеса душевных преображений. Благодаря поэту мир слова обновляется в своей основе. Поэт – по крайней мере, истинный – двуязычен: он не путает язык смыслов и язык поэзии. Переводить с одного языка на другой – жалкое ремесло.

Настоящий вызов для поэта на вершине космического мечтания – учредить вселенную слов[329]. Сколько соблазнов должен собрать поэт, чтобы увлечь за собой равнодушного читателя, чтобы тот познал восславленный поэтом мир! Жить в мире славословия – что за единение с миром! Всякая любимая вещь становится сущностью собственного восхваления. Через любовь к земным вещам мы учимся петь гимн Вселенной: так открывается нам космос слова.

Что за новое содружество – мир и его мечтатель! Греза, облеченная в слова, преобразует одиночество мечтателя в союз, открытый любой твари земной. Мечтатель говорит с миром – и мир отвечает ему. Как двойственность созерцаемого и смотрящего возрастает до двойственности Космоса и Аргуса, более тонкая двойственность Голоса и Звука поднимается до космического уровня двойственности дыхания и ветра. Кто есть истинный субъект облеченной в слова грезы? Когда мечтатель говорит, чей голос мы слышим – его собственный или голос мира?

Обратимся к одному из положений Поэтики грез, настоящей теореме, которая должна нас убедить в том, что Мечтатель и его Мир неразрывно связаны. Эту поэтическую теорему мы заимствуем у подлинного мастера поэтических грез: «Если сама материя мира грезит, ее греза – речь»[330].

Но грезит ли материя мира? Ах, кто бы усомнился