Вольф Мессинг. Взгляд сквозь время - Михаил Никитич Ишков

Зная это и не в состоянии поведать о своем всеведении ни красноармейцу, ни политруку, Вольф держался.

Несмотря ни на что, он примкнул.

* * *

Теперь самое время вернуться к захватывающей истории, изложенной в известной беллетризованной биографии, напечатанной в журнале «Наука и религия».

Почувствовав нежелание Мессинга подробно останавливаться на событиях тех дней, Михаил Васильев[49] предложил отмести ненужное и вставить важное. Первым делом он рекомендовал сменить место действия:

– «Какой-то городишко» на востоке Польши вряд ли способен поднять авторитет такого незаурядного медиума, как вы, Вольф Григорьевич.

Ему не стоило труда убедить Мессинга, что того подвела память, и после того как немцы оккупировали столицу, Вольф, оказывается, скрывался в Варшаве.

Михвас объяснил: услышав страшную новость, Мессинг бросился на призывной пункт, однако вовремя опомнился. Какой из него солдат! У Мессинга другая стезя, его долг – воспользоваться даром и попытаться проникнуть в логово врага, чтобы узнать его замыслы.

– Вот чем настоящий патриот и борец с фашизмом должен был помочь патриотам, вступившим в бой с фашистами.

С таким доводом трудно было не согласиться.

Итак…

«Когда 1 сентября 1939 года бронированная немецкая армия перекатилась через границы Польши, государство это, несравненно более слабое в индустриальном и военном отношении, да к тому же фактически преданное своим правительством, было обречено. Я знал: мне оставаться на оккупированной немцами территории нельзя. Голова моя была оценена в 200 000 марок. Это было следствием того, что еще в 1937 году, выступая в одном из театров Варшавы в присутствии тысяч людей, я предсказал гибель Гитлера, если он повернет на Восток. Об этом моем предсказании Гитлер знал: его в тот же день подхватили все польские газеты – аншлагами на первой полосе. Фашистский фюрер был чувствителен к такого рода предсказаниям и вообще к мистике всякого рода. Не зря при нем состоял собственный «ясновидящий» – тот самый Ганусен, о котором я уже вскользь упоминал…

Так или иначе, желая ли отомстить мне за мое предсказание или, наоборот, намереваясь заменить мною Ганусена, Гитлер объявил премию человеку, который укажет мое местонахождение. Я в это время жил у отца. Вскоре наше местечко было оккупировано фашистской армией. Мгновенно было организовано гетто. Мне удалось бежать в Варшаву. Некоторое время я скрывался в подвале у одного торговца мясом. Однажды вечером, когда я вышел на улицу, меня схватили. Офицер, остановивший меня, долго вглядывался в мое лицо, потом вынул из кармана обрывок бумаги с моим портретом. Я узнал афишу, расклеиваемую гитлеровцами по городу, где сообщалось о награде за мое обнаружение.

– Ты кто? – спросил офицер и больно дернул меня за длинные, до плеч, волосы.

– Я художник…

– Врешь! Ты – Вольф Мессинг! Это ты предсказывал красные флаги над рейхстагом…

Он отступил на шаг назад и, продолжая держать меня левой рукой за волосы, резко взмахнул правой и нанес мне страшной силы удар по челюсти. Это был удар большого мастера заплечных дел. Я выплюнул вместе с кровью шесть зубов…

Сидя в карцере полицейского участка, я понял: или я сейчас уйду, или я погиб… Я напряг все свои силы и заставил собраться у себя в камере тех полицейских, которые в это время были в помещении участка. Всех, включая начальника и кончая тем, который должен был стоять на часах у выхода. Когда они все, повинуясь моей воле, собрались в камере, я, лежавший совершенно неподвижно, как мертвый, быстро встал и вышел в коридор. Мгновенно, пока они не опомнились, задвинул засов окованной железом двери. Клетка была надежной, птички не могли вылететь из нее без посторонней помощи.

Но ведь она могла подоспеть…

В участок мог зайти просто случайный человек.

Мне надо было спешить… Из Варшавы меня вывезли в телеге, заваленной сеном. Я знал одно: мне надо идти на восток. Только на восток. К той единственной в мире стране, которая одна – я знал это – сможет остановить распространение «коричневой чумы» фашизма по земному шару. Проводники вели и везли меня только по ночам. И вот наконец темной ноябрьской ночью впереди тускло блеснули холодные волны Западного Буга. Там, на том берегу, была Советская страна.

Небольшая лодчонка-плоскодонка ткнулась в песок смутно белевшей отмели. Я выскочил из лодки и протянул рыбаку, который перевез меня, последнюю оставшуюся у меня пачку денег Речи Посполитой:

– Возьми, отец! Спас ты меня…

– Оставь себе, пан, – возразил рыбак. – Тебе самому пригодится… Эх, и я бы пошел с тобой, если бы не дети!.. Чемоданчик не забудь…

Я пожал протянутую мне руку и пошел по влажному песку. Пошел по земле моей новой родины. Пошел прямо на восток».

Даже Мессинга, отбывшего в Советском Союзе более тридцати лет без права переписки, изумил сногсшибательно героический выкрутас, который родился в голове у Васильева. Вольф уже совсем собрался воззвать к разуму, напомнить, что Гитлер никогда публично не выказывал и не мог выказать презрение к безродному экстрасенсу, и о каких афишах с портретами Мессинга могла идти речь в только что оккупированной Варшаве, но вовремя опомнился. Единственное, на что он отважился обратить его внимание – в этой версии нет ни слова о сломанной ноге.

Журналист охотно согласился:

– Этого я не учел. Что ж, после того как вы собрали всех полицейских в одной комнате и заперли их там, попробуйте выпрыгнуть в окно.

Мессинг проклял себя за длинный язык, но спорить не стал. Пришлось прыгать из окна третьего этажа, хотя все, кто находился в полицейском участке, оказались запертыми в одной из камер. Начни Вольф спорить, доказывать – если полицейские обезоружены и заперты, зачем убегать в окно? – это, увы, завело бы слишком далеко не только от побежденной Польши и телепатии, но и от официальной биографии Вольфа Мессинга. Правда, приблизило бы к пониманию того сорта «измов», которые в ту пору властвовали в Советской России и чью власть Мессинг испытал на себе, когда очутился в следственном изоляторе Ташкентского НКВД, где ему и сломали ногу.

Михаил Васильевич вставил в текст неудачный прыжок. Мессинг ни словом не возразил мастеру пера. Он промолчал. Благоразумие, воспитанное Вилли Вайскруфтом, взяло верх.

* * *

Брест был набит беженцами, и поток их не прекращался. Их не успевали расселять, так что место для ночевки Мессинг нашел с трудом – в притворе