Том 3. Стихотворения 1827-1836 - Александр Сергеевич Пушкин

«От западных морей до самых врат восточных…»*

От западных морей до самых врат восточных

Не многие умы от благ прямых и прочных

Зло могут отличить… рассудок редко нам

Внушает . . . . . . . .

———

«Пошли мне долгу жизнь и многие года!»

Зевеса вот о чем и всюду и всегда

Привыкли вы молить – но сколькими бедами

Исполнен долгий век! Во-первых, как рубцами,

Лицо морщинами покроется – оно

. . . . . . . . превращено.

«Ценитель умственных творений исполинских…»*

Ценитель умственных творений исполинских,

Друг бардов английских, любовник муз латинских,

Ты к мощной древности опять меня манишь,

Ты снова мне . . . . . . . . велишь.

Простясь с . . . . . мечтой и бедным идеалом,

Я приготовился бороться с Ювеналом,

Чьи строгие стихи, неопытный поэт,

Стихами перевесть я было дал обет.

Но, развернув его суровые творенья,

Не мог я одолеть пугливого смущенья…

Стихи бесстыдные приапами торчат,

В них звуки странною гармонией трещат.

Картины . . . . латинского разврата

. . . . . . . . . .

«Альфонс садится на коня…»*

 Альфонс садится на коня;

Ему хозяин держит стремя.

«Сеньор, послушайтесь меня:

Пускаться в путь теперь не время,

В горах опасно, ночь близка,

Другая вента далека.

Останьтесь здесь: готов вам ужин;

В камине разложен огонь;

Постеля есть – покой вам нужен,

А к стойлу тянется ваш конь».

– «Мне путешествие привычно

И днем и ночью – был бы путь, –

Тот отвечает. – Неприлично

Бояться мне чего-нибудь;

Я дворянин, – ни чёрт, ни воры

Не могут удержать меня,

Когда спешу на службу я».

И дон Альфонс коню дал шпоры

И едет рысью. Перед ним

Одна идет дорога в горы

Ущельем тесным и глухим.

Вот выезжает он в долину;

Какую ж видит он картину?

Кругом пустыня, дичь и голь…

А в стороне торчит глаголь,

И на глаголе том два тела

Висят. Закаркав, отлетела

Ватага черная ворон,

Лишь только к ним подъехал он.

То были трупы двух титанов,

Двух славных братьев-атаманов,

Давно повешенных и там

Оставленных в пример ворам.

Дождями небо их мочило,

А солнце знойное сушило,

Пустынный ветер их качал,

Клевать их ворон прилетал.

И шла молва в простом народе.

Что, обрываясь по ночам,

Они до утра на свободе

Гуляли, мстя своим врагам.

 Альфонсов конь всхрапел и боком

Прошел их мимо, и потом

Понесся резко, легким скоком,

С своим бесстрашным седоком.

«Забыв и рощу и свободу…»*

Забыв и рощу и свободу,

Невольный чижик надо мной

Зерно клюет и брызжет воду,

И песнью тешится живой.

1827–1836

Русскому Геснеру*

Куда ты холоден и сух!

Как слог твой чопорен и бледен!

Как в изобретеньях ты беден!

Как утомляешь ты мой слух!

Твоя пастушка, твой пастух

Должны ходить в овчинной шубе.

Ты их морозишь налегке!

Где ты нашел их: в шустер-клубе

Или на Красном кабачке?

Золото и булат*

«Всё мое», – сказало злато;

«Всё мое», – сказал булат.

«Всё куплю», – сказало злато;

«Всё возьму», – сказал булат.

«Не знаю где, но не у нас…»*

Не знаю где, но не у нас,

Достопочтенный лорд Мидас,

С душой посредственной и низкой, –

Чтоб не упасть дорогой склизкой,

Ползком прополз в известный чин

И стал известный господин.

Еще два слова об Мидасе:

Он не хранил в своем запасе

Глубоких замыслов и дум;

Имел он не блестящий ум,

Душой не слишком был отважен;

Зато был сух, учтив и важен.

Льстецы героя моего,

Не зная, как хвалить его,

Провозгласить решились тонким…

«Твои догадки – сущий вздор…»*

Твои догадки – сущий вздор,

Моих стихов ты не проникнул,

Я знаю, ты картежный вор,

Но от вина ужель отвыкнул?

«Когда Потемкину в потемках…»*

Когда Потемкину в потемках

Я на Пречистенке найду,

То пусть с Булгариным в потомках

Меня поставят наряду.

«Зачем я ею очарован?..»*

 Зачем я ею очарован?

Зачем расстаться должен с ней?

Когда б я не был избалован

Цыганской жизнию моей.

———

 Она глядит на вас так нежно,

Она лепечет так небрежно,

Она так тонко весела,

Ее глаза так полны чувством,

Вечор она с таким искусством

Из-под накрытого стола

Свою мне ножку подала!

«Нет, я не дорожу мятежным наслажденьем…»*

Нет, я не дорожу мятежным наслажденьем,

Восторгом чувственным, безумством, исступленьем,

Стенаньем, криками вакханки молодой,

Когда, виясь в моих объятиях змией,

Порывом пылких ласк и язвою лобзаний

Она торопит миг последних содроганий!

 О, как милее ты, смиренница моя!

О, как мучительно тобою счастлив я,

Когда, склоняяся на долгие моленья,

Ты предаешься мне нежна без упоенья,