Неизвестное о Марине Цветаевой. Издание второе, исправленное - Елена Оскаровна Айзенштейн

маленькой белой овчине. Мечтаю уже о весеннем темно-зеленом пальто с пелериной»[517]. Марина Ивановна любила коричневый — цветДуши![518] Из Феодосии 21 апреля 1914 г. сообщала сестре мужа, Е. Я. Эфрон, про двухлетнюю дочь Алю: «У нее масса новых — летних и зимних — платьев, сшитых у портнихи и отлично сидящих. Новое летнее пальто из коричневого шелкового полотна, с золотыми пуговицами. Все ей идет. Она хорошо бегает вниз и вверх по горке и ужасно радуется, когда говоришь „Идем гулять!“»[519]. 30го сентября 1916 года в письме из Москвы в Кисловодск Цветаева, ждущая второго ребенка, просит сестру мужа Лилю купить кавказского сукна: «Цвет лучше всего — коричневый, но скорей отдающий в красное, — неоливковый, нетравянистый. Можно совсем темно-коричневый, строгий. …У меня две шубы, и обе не годятся: одна — поддевка, в талью, другая — леопард, а быть леопардом в таком положении — несколько причудливо, хотя Ася и советует мне нашить на живот вырезанного из черного плюша леопарденыша. <…> Чувствую я себя физически — очень хорошо, совсем не тошнит и не устаю. С виду еще ничего не заметно»[520]. И позже, уже в 1931 году о пристрастии к коричневой одежде: «„Вам коричневый не идет“, да но — я к нему иду: ногами, — руками тянусь»[521].

В 1933 году крылатая и бедная Цветаева заранее с иронией предсказывала свою смерть в стихотворении «Квиты: вами я объедена…», противопоставляя себя сытой, откормленной буржуазии: «А меня положат голую: / Два крыла прикрытием». «Я ГОЛЕЮ» (VII, 523) — словно вспомнив свои стихи, предчувствуя близкий конец, напишет она 21 мая 1938 года Ариадне Берг о продаже обстановки квартиры[522]. «Голение» было и прямым (Цветаева продала зеркальный шкаф, кровать и дубовый стол), и метафорическим, творческим: Марина Ивановна разбирала архив, переписывала стихи и поэмы за 16 лет эмиграции.

На одной из последних фотографий в Голицыне зимой 1940 года Марина Цветаева сфотографирована в шубе или пальто с широким овчинным воротником и в маленькой шляпке. Это фото, где Марина Ивановна запечатлена с царственной осанкой, напоминает Ахматову на ее последних снимках. «Бог наделил меня самой демократической физикой: я все люблю — самое простое, и своего барррана не променяла бы ни на какого бобра» (VII, 693), — с усмешкой пишет Цветаева о своем одеянии Н. Я. Москвину. Эту «шкуру», большой бараний воротник, Цветаева купила в Голицыно в сельмаге за семьдесят рублей. «…Седая, мне в масть, цвета талого снега» (VII, 693), — с симпатией отмечала она: мало у нее оставалось земных соблазнов. Сознавая ответственность за каждое авторское слово, огорчаясь маленьким заработкам, вспоминая совет элегантной советской детской писательницы сначала писать начерно, а потом «отделывать», она восклицает в письме тому же адресату: «…мне не из людского уважения шубу шить, а из своих рукописных страниц» (VII, 694). И ей хотелось быть элегантной, но не было денег, условий, настроения. К тому же, она всегда жила другим: тканью стиха, шубойстраниц — они были на первом месте, напоминали об ответственности перед читателем, перед Лирикой, перед Будущим. Однажды молодой поэт Н. Гронский написал Цветаевой полушутливо, понимая природу ее поэтического творчества: «…Ту книгу не дарите, ибо скоро так Вы снимете кожу и сошьете мне кафтан (вот последний подарок! — после такого уже не будет других, — умрете без кожи-то)»[523]. И Цветаева ушла из жизни, когда исчезла возможность жить одеждой, кожей стиха. Мотивы платья, моды, кроя в текстах Цветаевой глубоко символичны. Они утверждают ее поэтическую, творческую, человеческую индивидуальность; исключительность, оригинальность, современность. В образах, связанных с одеждой, воплотился «бог деталей», «бог любви» (Пастернак)[524]. Не случайно в <1929> году Пастернак, думая о поэтическом будущем Цветаевой, написал в стихотворении «Ты вправе, вывернув карман…» от ее имени: «Мне все равно, какой фасон / Сужден при мне покрою платьев», утвердив абсолютную органичность Цветаевой не только в искусстве двадцатого столетия, но и в Вечности.

О поэтическом контексте в лирике М. Цветаевой

Прохожий секрета

В 2014 году исполнилось 104 года со дня выхода первой книги Цветаевой «Вечерний альбом», с момента начала ее литературной биографии[525]. Первая книга Цветаевой была опубликована тиражом 500 экземпляров. Ее издание открыло нового поэта, роль которого в истории поэзии 20 века можно сравнить с ролью Пушкина в девятнадцатом. Несколько лет спустя Цветаева вошла в созведие крупнейших поэтов своего времени, встала в русской литературе рядом с Блоком, Ахматовой, Пастернаком, Мандельштамом, Маяковским и Гумилевым. С появлением Цветаевой русская поэзия обогатилась новыми ритмами, новым поэтическим языком и мышлением, новыми сюжетами и образами, а народно-поэтическое, фольклорное начало стало частью цветаевского стиля, как в сказках Пушкина, стихах Лермонтова и А. К. Толстого. В настоящей главе нам хотелось показать Цветаеву-поэта на всех наиболее значимых этапах творчества через разбор одного стихотворения, для этого нам предстоит пройти вместе с поэтом по тропинкам лирических книг, чтобы лучше понять творческую эволюцию[526].

«Ядро смысла в скорлупе звука», — так определил В. Ходасевич искусство слова в довольно полемичной и резкой статье о «Ремесле» и «Психее»[527]. Цветаева свое понимание контекста, поэтической новизны языка объясняла так:

«Одно слово имеет свой смысл.

Два слова создают смысл.

Этот смысл не содержится ни в одном, ни в другом из этих двух слов. Это новый смысл.

Они его не создают, посредством их он устанавливается. Одно-единственное слово имеет один-единственный смысл. Присоедините к нему второе — и вот их еще тысяча.

Два первых попавшихся слова имеют ли единственный смысл, именно им присущий?

И этот их смысл — просто прямая ассоциация, или самая далекая (сложная) <…> Важнейшая задача поэта — обусловить самую отдаленную точку ассоциации. Она-то и самая верная.

Два слова, поставленные на место другого, неминуемо дают новый смысл» (перевод с фр.)[528]. Ценность работы поэта — в умении ставить слова в нужном порядке, находить для слов необходимое соседство. Из этой сопредельности и возникают ассоциативные связи, из этих связей, союзов, содружеств зарождается искусство. В статье «Искусство при свете совести» Цветаева, говоря о правде поэта, раскрываемой в слове, сравнила Поэта с человеком, который случайно, чудом открывает замок с секретом! Весь мир под замком, и вот поэт под действием вселившейся в него силы наития, вдохновения становится обладателем словесного сокровища. Таким «замком» может оказаться найденная рифма, соединение слов, постановка необходимого тире: «Поэту в собственность не принадлежит ни один замок. Потому открывает все. И потому же, открывая каждый сразу, вторично не откроет ни