Выбор решения - Иосиф Бенефатьевич Левицкий

Я листал страницы, и они жгли мне пальцы. Богрова ослепила ревность, но это ни в коем случае не смягчало его вины. Я по сути уже вынес решение, вопреки категоричному велению закона о том, что никто не может быть признан виновным в преступлении, иначе как по приговору суда; только суду дано право решать, что смягчает либо отягчает вину. Во мне говорил человек и молчал судья. И если не умерить свои страсти, то садиться за судейский стол ни в коем случае нельзя.　

То, что натворил Богров, можно расценить лишь однозначно: снисхождения не заслуживает. Иного яне мог себе представить. В этой ситуации выход был один — отказаться от дела.　

Я пошел к заместителю Якимову. Он был у себя в кабинете, разбирал почту.　

— Ефим Павлович, дело Богрова слушать не могу, — сказал я и положил увесистый том на стол, — потому что…　

— Конечно, — поспешил прервать меня Якимов, — вы уже не успеете рассмотреть его, — указал он глазами на дело. — Что ж, поздравляю с повышением…　

— Спасибо. Но мне оно не нужно…　

Якимов откинулся на спинку кресла, его глаза недоверчиво прищурились.　

— Не надо скромничать. Попасть в верховный судебный орган мечта каждого юриста.　

— Иногда мечты сталкиваются с прозой жизни и рассеиваются как тот дым…　

— Тогда почему же вы отказываетесь от дела?　

— Я не могу быть беспристрастным по нему.　

— И правильно: надо строго осудить негодяя Богрова.　

— Я тоже так считаю.　

— Вот вам и карты в руки.　

Я не мог рассказать Якимову все то, что мешало мне сохранить объективность и беспристрастность, — слишком уж личным и потаенным оно было.　

— И дело-то совсем легкое, — продолжал уговаривать Якимов, — доказательств полно.　

— Я прошу вас, Ефим Павлович, забрать у меня это дело и дать взамен самое сложное и запутанное по доказательствам.　

— Коли так, пожалуйста… Я приготовил для Купченкова трехтомное дело об изнасиловании. Приговор по нему уже отменялся Верховным Судом, и дело возвращалось на доследование.　

— Согласен.　

Я вышел от заместителя с хорошим настроением: дело Богрова будет рассматривать беспристрастный суд и решит его справедливо.　

Незадолго до конца дня мне позвонил Сеня Оберемченко.　

— Уезжаю, — скороговоркой произнес он. — До свидания!　

— Куда? — удивленно спросил я. — Зачем?　

— Иначе нельзя, Михаил Тарасович… Я уезжаю в Новочеркасск.　

— А институт?　

— Я договорился о переводе. И работу нашел на стройке — буду прорабом.　

— Как на этот переезд смотрит Лана?　

— Она не возражает.　

— И это все?　

— Для меня — не мало. Жить в одном городе с Ланой, видеть ее, говорить с ней — это уже счастье.　

— Однобокое счастье.　

— Не надо так думать, Михаил Тарасович!.. Лана рано или поздно оценит мою любовь, я в этом уверен… У нее доброе сердце. — Он замолчал, и я услышал его прерывистое дыхание.　

— Приехал бы ко мне, Сеня, поговорили бы…　

— Я из аэропорта звоню, скоро объявят посадку в самолет.　

— Счастливо тебе, Сеня, пиши!　

— У меня просьба: нельзя ли этого бандюгу, вызнаете, о ком я, заслать подальше, где белые медведи… А то ведь он пишет Лане, и я боюсь, как бы она не поехала к нему на свидание.　

Я знал, что Ковшов отбывает наказание в соседней области. Однажды ко мне в кабинет зашел сотрудник исправительно-трудовой колонии и передал привет от него. «Как себя ведет Ковшов?» — спросил я. «В последнее время неплохо, норму стал выполнять. Он у нас в литейном цехе работает».　

И теперь вот такая просьба — перевести. С Ковшовым, судя по сообщению майора, в колонии нашли общий язык. Зачем же его срывать с места, чтобы опять все начинать сначала?　

— Не смогу я, Сеня, тебе в этом помочь… К тому же письма идут с любой точки земного шара, даже оттуда, где белые медведи.　

— А я-то надеялся. — Голос его дрогнул, прервался. — Прощайте, Михаил Тарасович!　

Судьба Сени Оберемченко была небезразлична для меня. Но как ему помочь? Любовь — это нечто стихийное, что не поддается воздействию, даже судебному. Тут не вынесешь решения, обязав любить. И оставалось лишь одно — надежда. Может быть, Лана сделает свой выбор, который осчастливит Сеню.　

* * *

Вопрос о моем «выдвижении» решился как нельзя просто. Я изложил свои трудности председателю, и он, против ожидания, согласился со мной.　

— Причина у вас вполне уважительная, — сказал он. — Я так и доложу Верховному Суду. Что же касается меня, то я доволен, Михаил Тарасович, что вы остаетесь. Не догадываетесь — почему?　

— Нет.　

— Ефим Павлович собирается уходить на пенсию.　

— Разве ему пора?　

— Он инвалид войны.　

Я понял, к чему клонит председатель, и сказал:　

— Надо подумать.

— Ладно, думайте, — улыбнулся Кучеренко. — Время есть.　

Но я как-то не думал об этом. И даже Полине не сказал. Зачем преждевременно строить планы. У нас и так жизнь была расписана по минутам. Время летело быстро, месяц за месяцем.　

Полина уходила на работу без двадцати восемь, я позже на полчаса. Возвращались тоже в разное время.　

Первой в коридоре меня встречала Катенька.　

— Папа присел! — радостно возвещала она и терпеливо ждала, пока разденусь, а потом спрашивала: — Что принес?　

Я доставал из кармана и протягивал девочке конфету.　

— Кафета! — шумно повторяла она любимое слово и мчалась на кухню к бабушке, чтобы показать подарок. Бабушка тут же забирала конфету, говоря:　

— Покушаешь, а потом получишь…　

Катя к этой процедуре уже привыкла и бежала обратно ко мне.　

— На руцки хоцю…　

Я держал у груди девочку, ощущая тепло ее маленького тела, и на сердце было легко и спокойно. Это моя дочь, и ничто не может стать между нами. Прошлое забыто, воспоминания не тревожат меня. Почему же Богров носил в своем сердце зло к малышу, который ни в чем не повинен? Да и не только Богров, к сожалению… Ядом ревности отравлены многие. Тогда где противоядие? Его надо искать для каждого заболевшего этим тяжким недугом. Но общий для всех рецепт — рассудительность. Вот ее-то и не нашлось у Богрова. И наступила расплата. Недавно он строго осужден. И вместе с ним были осуждены жестокость и необузданная ревность. Судом беспристрастным и объективным.

Логический конец

На остановке я ждал троллейбус, и вдруг кто-то по-панибратски