Плачь, Маргарита - Елена Евгеньевна Съянова

В полете они не сказали друг другу ни слова. Всегда несколько надменное лицо Греты к концу пути пылало, а Гели все острее ощущала нелепость собственного присутствия.

Они приземлились в третьем часу на аэродроме СА под Франкфуртом. Подскочившему адъютанту и штабистам Лей сделал некий знак рукой, дав понять, чтобы поближе подогнали машину.

Через полчаса они втроем, все еще не проронив ни слова, въехали в готические ворота, за которыми широкая аллея лип вела к старинному особняку. Хозяином его был муж троюродной сестры Лея, известный в городе адвокат, один из активных юристов НСДАП, привлеченный к делу о покушении на Рема.

Адвокат как раз собирался отправиться по делам, когда увидел выходящего из автомобиля Роберта, как ему показалось, пьяного в дым, и двух молодых женщин в огромных куртках, с летными шлемами в руках.

Когда девушки вошли в дом, они были уже в норковых шубках и оказались прелестны, хотя и очень смущены. Роберт же, сделав на ходу несколько неопределенных жестов, быстро ушел в дальние комнаты, оставив хозяина в полном недоумении. Тот предложил дамам раздеться и пригласил в гостиную, куда явилась его супруга, которая настолько привыкла к экстравагантным выходкам своего родственника, что ничему не удивлялась. Она тут же велела подать крепкий кофе и задала несколько вопросов о погоде. В это время возвратился Лей и представил родственникам фрейлейн Гесс и фрейлейн Раубаль, объяснив, что они, все трое, только что прилетели из Северной Баварии и нуждаются в отдыхе.

Хозяйка тотчас отправилась показать гостьям их комнаты и сделать необходимые распоряжения по дому, про себя недоумевая — имя Ангелики и ее положение были известны тому кругу посвященных, к которому принадлежал адвокат Генрих Кренц.

Сам хозяин, оставшись наедине с Леем, развел руками.

— Сразу две? Ну, Роберт!

— Иди к черту! — Лей поморщился. — Лучше слушай меня внимательно. Это не то, что ты думаешь. То есть наполовину не то… То есть только наполовину то… Тьфу! Одним словом, у меня сотрясение мозга, меня без конца тошнит… Мне нужен врач и телефон, и никто ничего не должен знать!

Он снова вышел. Через полчаса Кренц зашел в комнату Роберта с врачом, который осмотрел Лея и нашел у него сильный ушиб левого бока и сотрясение мозга, не на шутку напугав Кренца.

— Что же это такое, Роберт? — недоумевал тот. — Сегодня во всех газетах пишут, что тебя не было в той машине. Как же так?

— Это на меня кабан наехал, — пробормотал Лей. — То есть я на него…

— Бредит, — пояснил доктор. — Нужен полный покой.

Однако, полежав полчаса, Роберт поднялся, сказал, что ему лучше, и еще полчаса разговаривал по телефону, давая указания сотрудникам своего аппарата в Кёльне и порой переходя на такие выражения, что разок Кренцу пришлось все же напомнить, что в доме две юные особы, и хотя дом большой, но все-таки…

— Недоумки! Кретины! Стоит мне уехать на неделю, так не социалисты и не жиды выходят из-под контроля, а СА! — негодовал Лей. — Ты подумай, они опять затеяли драку с рейхсверовцами![9] Ну где, спрашивается, у них мозги, если не в заднице?!

Успокоившись, он позвонил в Рейхольдсгрюн, и Гесс сообщил ему об отъезде фюрера и Гиммлера в связи с «переменами в тактике». Что за перемены, Рудольф по телефону, естественно, не объяснил и предложил дождаться фюрера во Франкфурте.

— Кстати, он ничего не знает о пропаже, — добавил Гесс. — Лакей передал ее записку после отъезда Адольфа.

«Этого мне только недоставало!» — ужаснулся Роберт. Он живо представил, как фюрер приезжает во Франкфурт, а навстречу ему выходит Ангелика.

— В этом богобоязненном доме есть коньяк? — обратился он к Кренцу.

— С сотрясением-то мозга! Ты в своем уме? — возмутился тот. — Знаешь, я сейчас приглашу одну из твоих спутниц, и пусть она решает, что с тобой делать! Или позвать обеих?

Роберт притих. Только сейчас он сообразил, что Рудольф ни словом не обмолвился о сестре.

Но, может быть, это и к лучшему. Что они могут сейчас сказать друг другу?

Роберт принял ванну, переоделся и, с отвращением оглядев себя в зеркале, постучался прежде к Ангелике. Он сообщил ей, что фюрер прибудет во Франкфурт около десяти вечера.

— За мной? — ужаснулась она.

— Фюрер ничего не знает о вашем, — он не сразу нашел нужное слово, — путешествии. Нет, это деловая поездка.

— Так, может быть, мне прямо сейчас и обратно? — обрадовалась она. — Он ничего не узнает.

— Нет, фрейлейн, я вас никуда не отпущу. Об этом не может быть и речи.

— Он потребует объяснений, — смутилась Ангелика.

— Лучшее объяснение — это правда. Хотя я, честно говоря, и сам не вполне понял ваши намерения.

Гели молча достала из сумочки браунинг.

— Как он к вам попал? — удивился Лей.

— Он попал прежде к Рудольфу. Я не знаю как. А он подарил мне его на день рождения. Я умею стрелять. Я могла бы защитить нас обеих. Если бы в дороге кто-нибудь напал. Я испугалась за нее, — добавила она тихо. — Я знаю, как это бывает, когда теряешь голову.

Картина вырисовывалась ясная. Но в каком свете увидит ее фюрер?

Гели в бледно-зеленом декольте и изумрудах, в которых была минувшим вечером в Рейхольдсгрюне, выглядела весьма убедительно, но Роберт после минутного колебания все же предложил:

— Если вы не очень устали, давайте съездим в какой-нибудь магазин; нужно вам подобрать что-то из одежды. Я сейчас навещу фрейлейн Гесс, и отправимся.

Фрейлейн Гесс, тоже в декольте, серебристо-розовом, и в розовых жемчугах, сидела вполоборота у окон, сосредоточенная, строгая. Когда она быстро встала, резко вскинув голову, совсем как Рудольф, Лей вдруг опять увидел, как она хороша, юна, свежа. Вспомнив рассказ Гесса о том, что его родители восприняли рождение дочери как утешение в преддверии разлуки с любимым старшим сыном, отправлявшимся для серьезной учебы в Германию, он отчетливо понял, что взрослая уже девушка остается любимым домашним цветком, никогда не покидавшим родительского подоконника…

Абсолютный слух и самоуважение, воспрянувшее ото сна в ответ на поступок Греты, подсказали ему интонацию и слова, которых она, безусловно, ждала от него, ждала с момента их встречи на ночной дороге:

— Маргарита, я люблю вас и прошу стать моей женой. Я не тороплю вас с ответом — ваше чувство может потухнуть так же внезапно, как и вспыхнуло, но… Если вы все же решитесь связать свою жизнь с таким, — он едва не сказал «типом», — человеком, как я, то я буду считать, что Господь даровал мне прощение и надежду.

Она чуть улыбнулась — может быть, оттого, что он заговорил таким языком, или оттого, что у нее что-то разжалось в