Светоч дружбы. Восточный альманах. Выпуск четырнадцатый - Михаил Иванович Басманов

Листья сесбании расплывались перед ее глазами, сливаясь в тенистый сумрак. Старуха сидела и думала о том, что хотя когда-то у нее были мать, отец, сестра и братья, а потом собственные дети, все они ушли своей дорогой. А она снова осталась вдвоем с мужем, который хоть и чужая кровь, а все же один-единственный родной и близкий ей человек. Она гордилась им — такой хороший, трудолюбивый. Другие тоже ценили его. В прошлом году приезжало начальство из уездной управы, приходило к ним в дом; гости так хвалили ее мужа, она все и не упомнила, что они говорили, в памяти осталось только, что ее муж один из самых примерных работников в округе и что он должен явиться в управу и получить полагающуюся ему награду от правительства. На следующий день муж уехал рано утром и вернулся, когда уже почти стемнело. Он привез с собой награду — маленькую блестящую чашечку и молодого петушка. Старик хвастался, что это не простая чашка, а приз, что сделана она из серебра и прислали ее из Бангкока. Она разглядывала подарок и недоумевала, как эта крошечная блестящая вещица может быть чашкой. Она даже переспросила мужа, но тот подтвердил, что это самая настоящая чашка, и велел беречь ее, потому как уездный начальник сказал, что это очень ценная вещь, и ее надо хранить в надежном месте. И все равно она никак не могла поверить и часто гадала, для чего предназначалась эта штучка — может, люди в Бангкоке, размышляла она, иначе готовят креветочную пасту и соус из жгучего перца, и поэтому им нужны такие странные чашки. Но почему же тогда уездный начальник не дал ее мужу настоящую чашку, в которой можно было бы приготовить соус? Она тайком показывала подарок соседкам, но никто из них не мог ей растолковать, что с ней делать. Кое-кто считал, что, судя по форме, из этой чашки надо поить кур. Поразмыслив, она согласилась, ведь не зря в тот день вместе с чашкой муж привез петушка и сказал, что он породистый. Еще он говорил, что пора обновлять хозяйство, потому что страна идет вперед, и в доказательство указал на петушка, которого прислала Америка.

Старику хотелось поразить ее воображение:

— Вырастет, будет почти что с грифа. Представляешь! Власти говорят, что тайские куры устарели — слишком мелкие, и цена никудышная, так что приходится брать кур у Америки.

Старуха с тревогой слушала о том, что ее куры станут величиною с грифов. Она закрыла глаза, тщетно силясь вообразить снующих под домом огромных птиц. Не будут больше на зорьке радовать глаз милые ее сердцу пеструшки. И все же она не решалась возразить и дивилась про себя тому, как все вокруг меняется.

Шло время. Она все чаще слышала от мужа о диковинах, которые несет с собой прогресс, ей даже стали нравиться рассказы о чудесах, творящихся на свете.

Когда много дней спустя снова приехало уездное начальство и созвало сходку на площади у храма, она с нетерпением ждала мужа, надеясь, что он опять принесет какие-то вести. Так и случилось. Старик с довольным видом рассказал, что Америка прислала племенных кабанов и что надо везти свиноматок в уездный центр. На следующий день на рассвете муж повез свинью на случку, оставив жену на целый день наедине со своими мыслями. Сколько она ни гадала, никак не могла взять в толк, кто это такая, Америка. Вернувшись, муж, как обычно, начал расписывать.

— Кабан-то чуть поменьше нашего буйвола будет, — с гордостью заявил он.

Бедная женщина еще больше встревожилась: если свиньи и впрямь вырастут величиною с буйвола, что тогда делать? Запутавшись, она переспросила мужа, кабан ли это, а то, может, буйвол.

— Да, конечно, кабан, — подтвердил он.

— Ну ладно, а что он ест — траву или отруби? — спросила она, все еще сомневаясь.

Слегка растерявшись, муж отвечал, посмеиваясь:

— Думаю, отруби.

На другой день рано утром старик ушел из дома с коровой. Накануне вечером приехал чиновник из округа оповестить крестьян, что Америка прислала племенной скот. Старуха долго не могла понять, что речь идет о быках, а когда поняла, стала гадать, какого же они должны быть размера. Целый день она места себе не находила, ждала мужа — что-то он теперь расскажет?

Когда уже почти совсем стемнело, послышался стук колотушки о клин, запирающий ворота. Он возвещал о возвращении мужа. Этот звук был знаком ей с молодости. Только раньше это был сильный, энергичный удар, а теперь, слыша мерное постукивание колотушки, она понимала, что муж стареет.

— Ну и гиганты — что бык, что детина при нем! — взахлеб рассказывал он. — Громадины!

Собирая на стол, старуха слушала мужа.

— Здоровенный, как не знаю что. Сначала я подумал, что это буйвол, потом пригляделся — бык. Копыта, ноги, рога, глаза — все как у быка, — но до чего огромные! — говорил он с полным ртом. — Чиновник из управы сказал, что правительство выписало этих быков из Америки, потому что наши коровы никудышные. Выродились, растут медленно, ни на мясо, ни в работу не годятся. Думаю, он прав, — произнес старик с важным видом знатока и потом весь ужин говорил не умолкая.

— Подумать только! Довелось-таки увидеть американца собственными глазами. Здоровенный — во!

Старик повернулся к жене.

— С чем бы его сравнить, чтобы ты представила? А, знаю! Пугало на поле видела?

— Видела, — кивнула старуха.

— Вылитый он — такие же ручищи и ножищи, а глаза рыжие, как у нашего пса, и волосы темно-желтые, как солома. Я рядом стоял, слышал, как он лопотал «кей-кей» и еще какую-то тарабарщину нес. А таец с ним такой грубиян был! Я не разобрал, что они там говорили, только слышал, как они все время твердили это «ет»[64]. У приличного человека и язык-то не повернется такое слово произнести.

Старуха легла рано, но ей не спалось, все думала о том, что услышала в тот вечер от мужа. Она закрыла глаза и увидела пугало на краю рисового поля с длинными руками и ногами, с большой головой, в старом изодранном монашеском одеянии, раскачивается на ветру, отпугивая воробьев. Неужели этот американец похож на него? Неужто правда? Но муж никогда ее раньше не обманывал. И все же ей никак не верилось. Хотелось еще кое-что у него спросить. Она было направилась к выходу, где сидел муж — в его руке, разгораясь, вспыхивала самодельная сигара, скрученная из бананового листа, и озаряла темноту красным отсветом, — но вдруг, застыдившись своих мыслей, вернулась в дом. Немного погодя вошел