Красное вино - Франтишек Гечко

Большой Сильвестр плетет паутину, чтоб улавливать ею волчиндольскую мошкару.

— Пан учитель, — Сильвестр воспользовался моментом, когда Восайнор перестал драть глотку, — их милость должны помочь нам!

Учитель сейчас в таком расположении духа, когда люди готовы отречься от своего первородства. Учитель штаны бы снял, пожелай этого Болебрух.

— С удовольствием, сколько угодно! Это для меня большая честь!

Сильвестр прекрасно знает: честного тут не жди. Зато денежки готовь.

— Их милость приехали, чтоб учить наших детей читать и писать…

— Вот-вот, — поддакивает Панчуха.

— Но для их милости найдется и другая работа…

При слове «работа» Восайнор насторожился. Не очень-то он стремится работать.

— Скажем, их милость могли бы немного последить за порядком…

— Чтоб всякие голодранцы не ломали наши старые добрые обычаи! — торопится Панчуха, обозленный тем, что волчиндольская голытьба не пригласила его вступить в свой кооператив.

— Вот именно! Все дело в обычаях! — Сильвестр благодарен Панчухе за то, что тот помог сразу перейти к сути дела.

Чёрта ли учителю в порядках и обычаях! Только настроение ему испортили. Он слушает одним ухом, барабаня пальцами по столу. В мыслях у него сейчас Анча Сливницкая и ее прелести. Чего эти двое от него хотят? Он зевнул.

— Сливницкого пора проучить! — услышал он резкий голос Болебруха.

Восайнор оживился. Болебрух сыграл на верной струне.

— Ого! Пусть только попадется под руку, дрянь плешивая. Я ему покажу! — загораются глаза учителя.

Его злоба искрения. Правильно поступил Сильвестр, начав со Сливницкого.

— Кабы только дрянь, а то ведь еще и бунтовщик! — добавляет Панчуха.

— Всю деревню взбаламутил! Подбил бедняков подписывать чистые листы, развел какие-то кооперативы, товарищества, всем головы задурил — наверняка в депутаты метит! А что, и ему ведь хочется повыше взлететь, вот он и вытягивает последнее у волчиндольских виноградарей… Знаем мы эту птицу!

В глубине своей еще достаточно трезвой души Сильвестр даже испугался — как это он сумел наговорить столько гадостей? Он невольно оглянулся — не подслушивает ли кто.

— И знаете, кто ему помогает? — вопросил Панчуха.

— ?

— Да эти голодранцы, Габджа с Эйгледьефкой!

Но «эти голодранцы» ничуть не трогают Восайнора. Он злится на одного Сливницкого. Сливницкий обидел его. А тут Сливницкого обвиняют в таких грехах, как будто на заказ, — только ухватись за них, покажи, что за человек Восайнор! Не будь этого старого дурака — ведь мог бы заполучить Анчу! Не как жену — еще чего не хватало, — а просто так…

— Я напишу на него жалобу! — выскакивает Восайнор. — Начнется следствие. Быть может, его и арестуют.

Восайнор уже видит Сливницкого в тюрьме. Но Болебрух смотрит на вещи иначе. Он не столь резок и прямолинеен, он глаже и мягче, хотя совести у него тоже не густо — даже по его собственной мерке.

— Жалоба, следствие, арест? Н-ну… Можно и так, но есть способ получше…

Сильвестр знает — Сливницкий не сделает ничего такого, что могло бы привести его за решетку. Даже если учитель настрочит донос — начальство, возможно, и покажет свои когти, но деятельность в кооперативе скорее поможет Сливницкому, чем повредит. С тех пор как было покончено с капелланом, Сливницкий приобрел значительный вес в глазах окружного начальства. Нет, донос ни к чему! Эдак, пожалуй, народишко еще теснее прильнет к Сливницкому. Еще больше поверит ему. Нет, нет!

— Какой же это способ? — спрашивает меж тем Восайнор.

— А взорвать все его товарищество! — брякнул Сильвестр. — Однако давайте выпьем…

Наливая, он соображает, как приняться за дело. Он хорошо знает, с чего бы надо начать, — обсудил уже все с Панчухой. Кое-что даже привел в исполнение, — к сожалению, очень немногое, потому что трудно разубеждать людей, которые отлично знают, в которой пятке у них заноза. Разве поверят люди, будто кооператив нехорош, когда этот кооператив помогает им? Или будто Сливницкий нагреть руки хочет, когда он в жизни этого не делал? Зато Восайнор явился со дна того пекла, которого не знает никто, и может болтать что угодно. Он из господ, образованный человек, он чужой здесь, и у него, скажем, нет никакой заинтересованности в волчиндольских делах. Он может сказать: «Делайте как хотите, но… не пожалеть бы вам после…»

— Хорошо было без всех этих кооперативов да товариществ, — пискнул Панчуха.

— Да господи же, надо показать людям, куда они лезут, в какое ярмо, чем рискуют! И самое главное — как могут поручать Сливницкому вести все хозяйство?! — выкладывает Сильвестр главные козыри.

— Там, откуда я родом, — с готовностью подхватывает учитель, уже сообразив, откуда ветер дует, — там обанкротились три товарищества, вся деревня… Да что деревня — весь город по миру пошел! Все хозяйство фискалы пустили с торгов. Даже в тюрьму кое-кто попал. Жульническая затея эти товарищества, господа!

Сильвестр от радости готов расцеловать Восайнора. В эту минуту учитель прикипает ему к сердцу; Сильвестр прямо чувствует, как он прикипает! Оказывается, учителишка-то куда больший ловкач, чем он предполагал.

Панчуха тоже старается, подзуживает Восайнора:

— Ай-яй-яй, знали бы наши люди, слышали бы они все это от вас самих, пан учитель, — бьюсь об заклад, через неделю рассыпалось бы все это товарищество! Их милость должны рассказывать это всем, кому только удастся. Ай-яй-яй!..

Тут Панчуха наклонился к учителю и пропищал ему на ухо, однако достаточно громко, чтобы и Сильвестр слышал и знал, что все расходы ложатся на него:

— Уж пан Болебрух не заставит их милость трудиться задаром.

— Да ну! Что вы! — жмется Восайнор.

Однако ж он очень обрадовался, когда Сильвестр подтвердил слова Панчухи.

— С паном учителем мы лучше всего расквитаемся таким образом… — И Сильвестр налил вина в стаканы. — Да не помешало бы вам почаще заходить в Зеленую Мису, — уже смело дает инструкции Болебрух, — и там, допустим, в корчме у Жадного Вола, рассказывать тому, другому, как обстоят все эти дела. И хорошо шепнуть в одном, в другом месте, что вам будто жаль тех, кто, к примеру, вложил деньжата в волчиндольское кредитное товарищество…

Учитель кивнул. Он все понял. Он пройдоха. Ему все равно. Главное — что в проигрыше будет Сливницкий, выиграет же Болебрух и он сам, — и это так же верно, как то, что его зовут Восайнор. Потому он может позволить себе пить и петь.

Сильвестр слегка покраснел: ему стыдно, что пришлось так унизиться, и