Оливковая ветка - Александр Михайлович Стесин

многом перекликаются с исфаханской архитектурой или, точнее сказать, ведут от нее свою родословную. А в Нью-Йорке мой друг Мехди сводил меня на выставку сефевидского искусства в Метрополитен-музее: там были и знаменитые изразцы, и ковры, и миниатюры из дворцов Исфахана. Но, как обычно бывает, все эти приближения сделали заветный город еще недосягаемей – и, стало быть, еще притягательней. Доведется ли когда-нибудь попасть туда? Нынешняя геополитика оставляет мало места для оптимизма. Но там, где нам отказано в свободе ездить куда хотим, всегда остается возможность для путешествий мысленных – ее даруют книги.

В попытках улучшить свой фарси я стараюсь как можно больше читать иранской классики в оригинале и в числе прочего наткнулся на повесть-травелог (любезный моему сердцу жанр), написанный Садеком Хедаятом, выдающимся писателем начала ХХ столетия. Эта повесть по праву может быть включена в сокровищницу мировой литературы, в ту часть этого «несгораемого ящика», где хранятся другие классические травелоги – чеховский Сахалин, пушкинский Арзрум, мандельштамовская Армения. Но, хотя многие произведения Хедаята, его готически-мрачная проза, «Слепая сова» и россыпь рассказов, переведены на русский, повесть-травелог «Исфахан несф-е джехан», написанная в совершенно другом ключе, осталась за кадром. Я решил попытаться заполнить этот пробел.

Разумеется, такая попытка была бы с моей стороны крайне самонадеянной, учитывая, что я учу фарси всего три года и весьма далек от совершенного владения им. Но мне повезло: у меня есть замечательная учительница и друг, Махназ Табатабаи, знаток иранской литературы. С тех пор как я стал осваивать персидский язык, попутно развлекая друзей дурацкими каламбурами («Ma tête est farcie de farsi», «I ran but could not reach Iran», «Ироничный иранист форсирует фарси» и так далее), она, в свою очередь, учит русский, причем ее успехи значительно превосходят мои. Некоторое время назад она даже перевела на фарси несколько глав моего «Нью-йоркского обхода». Когда я сообщил ей о своем намерении перевести на русский «Исфахан – полмира», она воодушевилась и тотчас согласилась работать вместе. В течение почти года мы созванивались каждое утро (в шесть утра по Нью-Йорку – в полдень по Сицилии), чтобы работать над переводом. Иными словами, это плод наших совместных усилий.

Повесть Хедаята заканчивается на развалинах зороастрийского храма, где рассказчик испытывает своего рода откровение, вселяющее в него надежду на будущее возрождение иранской культуры. Дойдя до этого места, я и сам загорелся желанием побывать в зороастрийском храме – и желание мое сбылось. Арбаб Рустам Гуив Дар-э-Мер, самый большой зороастрийский храм в Западном полушарии, находится в Катскильских горах, всего в полутора часах езды от Нью-Йорка и в двух шагах от поселка Монси, где восемьдесят процентов населения составляют евреи-хасиды. Этот храм, окруженный соснами и кипарисами, был построен в 1974 году на деньги индийских парсов. Архитектура здания почти в точности повторяет Аташкадех, знаменитый зороастрийский храм в Йезде, возведенный исфаханскими мастерами в стиле, напоминающем европейский неоклассицизм: портик, каменные колонны с капителями, антаблемент с рельефными узорами под горизонтальной крышей. Над центральным входом – фаравахар, эмблемное изображение ангела-хранителя Фраваши, главный символ зороастризма. Напротив здания находится большой фонтан в форме чаши, а рядом с фонтаном – мраморная плита, на которой высечено: «Благие помыслы, благие слова, благие деяния». Внутри храма стены украшены барельефами – точными копиями барельефов из дворца Трипилон в Персеполе. Во внутреннем святилище молитвенного зала находится афарганью, металлический сосуд высотой в метр. Во время службы сосуд наполняется сандаловым деревом, мобеды разводят священный огонь, окропляют его благовониями и под звон колокольчиков читают гимны Ахура Мазде. При этом нижние части их лиц скрыты под масками, чтобы брызги слюны не осквернили священный огонь. Согласно их сайту, богослужение в храме Арбаб Рустам Гуив Дар-э-Мер проводится в третье воскресенье каждого месяца, с одиннадцати утра до часу дня. Но, приехав в назначенный день и час, мы с Мехди никого не застали. Двери храма были открыты, однако внутри все выглядело так, будто последний раз Ясну здесь читали очень давно. Единственным признаком жизни была горстка пепла на дне афарганью. Когда же погас священный огонь? Во время последней войны или еще до нее? «Зря приехали. Прости, Мехди, что подбил тебя на эту авантюру. Если хочешь, можем смотаться в Монси, посмотреть, как там живут хасиды». Вместо ответа мой друг достал из рюкзака зажигалку и несколько листов бумаги, поджег бумагу и положил ее в сосуд – точь-в-точь как это сделал когда-то Садек Хедаят.

Июль 2025

1

Когда я учился в средней школе, помимо прочих заданий на три месяца летних каникул директор школы наказал нам исправно вести дневник. Хотя я не был прилежным учеником, это задание воодушевило меня больше остальных. Первые два дня я писал как полагалось, но затем мне пришла в голову формула, которая позволила мне разом заполнить мой дневник ежедневными записями на оставшиеся восемьдесят восемь дней каникул. Вот эта формула:

«Пробудившись рано утром, совершил омовение, прочитал молитву за здравие глубокоуважаемых директора и завуча школы, после чего приступил к утренней трапезе. После обеда совершил намаз с четырьмя земными поклонами. В послеобеденные часы читал „Природу вещей“ и „Жития пророков“[95]. Вечером снова помолился за директора с завучем и лег спать».

Кроме еды и сна, все в этой записи было сомнительным. Но, если разобраться, большую часть наших дней можно предсказать с помощью подобных записей не менее точно, чем с помощью календаря Хаджи Наджмал-доле[96]. Поэтому, когда после года совершенно монотонной жизни мне выпала возможность провести четыре дня в Исфахане, я решил, что в течение этих четырех необычных дней буду вести настоящий дневник.

Почему именно Исфахан? Сам не знаю. Но на фотографиях, которые в течение долгого времени попадались мне тут и там, этот город казался сказкой из «Тысячи и одной ночи». Мечети, мосты, минареты, дворцовые павильоны, изразцовая керамика, живопись и каллиграфия… Город, полный талантливых художников. При Сефевидах он считался самым ослепительным городом мира и до сих пор не растерял былого величия и славы. Он звал меня к себе, и я внял его зову – и ни разу о том не пожалел.

Но отправиться в путешествие не так-то просто. Изначально четверо из моих друзей согласились ехать со мной, но затем на каждого навалились какие-то заботы, и постепенно попутчиков становилось все меньше и меньше, пока в конце концов все они не отпали. Кроме того, для поездки надо было оформить надлежащие документы, найти автомобиль и договориться с водителем, а решение водителя, отправиться ли ему в путь, зависело не только от количества пассажиров, но и от гадания на Коране, с помощью которого он определял благоприятный день для