Снова на привязи - Гульнара Черепашка

Накато застыла у входа в знакомый шатер. Она здесь бывала не единожды – но теперь совсем не рада была здесь очутиться.

Все напоминало о прежнем хозяине – шамане по имени Таонга.

Только самого его не было. И никогда уж не будет. Накато казалось, что ступни приросли к земле в шаге от полога шатра, запахнувшегося за ее спиной. Все вещи перед глазами были знакомы, все они остались на своих местах. И запах внутри шатра остался прежним. И девушка невольно искала взглядом сильную худощавую фигуру, одетую в простую грубую одежду, с несколькими амулетами, свисающими на шнурках с груди. Темные насмешливые глаза.

Ничего этого она не увидит – ведь ясно. Нельзя увидеть воочию того, чье тело предали огню. От этого в груди, невзирая на чародейство Рамлы, болезненно сжималось.

- Что же ты стоишь? – протянул новый хозяин шатра. – Заходи. Выпьешь вина?

Накато молчала – губы занемели. Да и не хотелось отвечать. Дышать сделалось тяжело, воздух застревал в горле.

Странно, почему новым шаманом не сделался молодой ученик Таонга? Этого человека, что сейчас глядел на нее, недовольно хмуря брови, она видела редко. Имени его не помнила – на что ей? Накато привыкла считать его одним из воинов, ближайших к Фараджу. А он занял место Таонга.

И у него, к слову, оказался свой ученик. Парнишка, которого учил Таонга, оказался не у дел. Во всяком случае, такое впечатление сложилось у Накато.

- Ты долго намерена испытывать мое терпение? – в голосе нового шамана прорезались нетерпеливые интонации. – Ступай сюда немедленно!

Резкий тон помог Накато стряхнуть оцепенение. Таонга никогда так с нею не разговаривал. Наваждение спало – она больше не искала взгляд и фигуру прежнего хозяина шатра.

Да и сам шатер перестал ей казаться таким знакомым.

Кое-что поменялось. Не все, но многое. Жаровня стояла не так, как при Таонга. И часть амулетов, развешенных на стенах, сменилась. А на подносе возле ложа стояло только вино – сластей, к которым привыкла Накато, не было.

И она шагнула вперед. Идти к этому человеку не хотелось – бледно-карие глаза его казались неприятно тусклыми.

- Ну же! – прикрикнул он. – Живее!

И голос противный. Отвратительный, как крик падальщика, учуявшего поживу. И губы слишком широкие и мокрые, и кривятся в гримасе раздражения.

Накато обхватила себя руками. Что ей – идти на ложе с этим отвратительным созданием? Нет, не человеком – созданием. Новый шаман вызывал омерзение, словно был ядовитым насекомым или падальщиком.

Вспомнился вдруг старик Асита – человек, к которому водил ее брат в родном кочевье.

Невольно передернуло. Сделалось противно.

Да, тогда, несколько лет назад, тоже было противно. Но тогда она была забитой рабыней, запуганной и равнодушной. А еще она каждый раз надеялась, что у старика удастся разжиться хотя бы кусочком вяленого мяса. Тот, правда, зорко следил, чтобы девка, которую ему приводили, не унесла на себе даже пылинки лишней. Но Накато в то время постоянно была голодна.

Сейчас все иначе. И резкого окрика оказалось достаточно, чтобы вызвать отвращение.

Накато отшатнулась, когда потерявший терпение шаман резко поднялся на ноги и двинулся к ней. Еще и руки вытянул – словно схватить пытался.

*** ***

Вот чего он к ней полез?

Видел ведь, что она не хочет к нему подходить. И как пятится от него, тоже видел.

К чему было тянуть руки, хватать ее? Достаточно ведь было просто выгнать – и не пришлось бы сейчас ругать ее на чем свет стоит, хватаясь за расцарапанное лицо.

Шаман с перекошенным лицом вопил, брызгая слюной. Глаза налились кровью, так что он казался Накато еще более отвратительным, чем перед тем.

Каких только наименований она не получила! И гулящая девка, и безродная скотина, и дочь гиены и шакала. И все это – самые мягкие выражения. Спросить бы – к чему было звать к себе в шатер такую.

Девушка сама не могла понять, как так произошло. Просто в какой-то момент он оказался слишком близко. Настолько, что она ощутила тепло тела, запах.

И ей сделалось дурно. От погибшего шамана пахло сушеными травами и смолой, а не пищей с вином.

А уж когда нынешний хозяин шатра ухватил ее за руки, она вовсе перестала соображать, что делает. Спохватилась, получив увесистую затрещину.

Только тогда прекратила брыкаться и визжать. И с легким удивлением уставилась на него, не понимая, откуда на щеках взялись алые полосы. Шаман недоверчиво ее разглядывал, во взгляде горело бешенство.

Что ж, теперь он едва ли пожелает ее видеть в своем шатре!

Эта мысль неожиданно успокоила Накато. Фарадж, конечно, накажет ее за выходку. И Рамла будет в ярости. Сейчас-то Фараджа нет – она станет наказывать служанку. Зато не придется больше приходить сюда.

*** ***

- Ты сдурела! – визжала Рамла. – Как тебе такое в твою пустую голову пришло! – она, не сдержавшись, вцепилась скрюченными пальцами в волосы служанки, принялась трепать.

А волосы как раз отросли! Накато в первый раз за все время пожалела об этом. Боль оказалась такая, что на глазах выступили слезы. Она с трудом сдержалась, чтобы не отшвырнуть хозяйку. Само собой, она ждала, что ведунья будет разозлена. Но чтобы до такой степени?

- Еще и молчит, упертая дрянь! – выкрикнула шхарт, дергая изо всех сил.

- Ай! – вскрикнула Накато, до этого момента как-то подзабывшая, что битой рабыне положено скулить. – Как больно, госпожа! – здесь она душой не покривила. – Прошу тебя, сжалься, так больно!

- Больно тебе?! А чем ты думала, когда расцарапала лицо обо Бомани?

- Прости, госпожа, я сама не знаю, что на меня нашло! – заскулила Накато.

Тут она тоже сказала чистую правду: перед глазами у нее в тот момент потемнело от омерзения. Она сама не осознавала, что творит.

- Да понимаешь ли ты, что ты натворила?! – возопила Рамла, хотя волосы девушки все-таки выпустила, и та рухнула на колени, хватаясь обеими руками за голову.

Та болела и горела нещадно, лоб разламывался после грубого таскания за волосы.

- Таонга не пожелал иметь со мною дела – ты-то об этом знаешь, - тихим, звенящим от гнева голосом поведала ведунья. – И я хотела, чтобы Бомани проникся расположением ко мне! Отправила к нему тебя. А ты? – она схватилась за голову, принялась метаться по шатру. – Ты опозорила меня! Бомани никогда