Заря над пеплом - Роберта Каган

– А твой муж остался? В том поезде?

– Да. Он отдал свою жизнь за мою. Меня это постоянно мучит. Я чувствую себя виноватой.

– Но ты должна понимать, что лучшее, что ты можешь сделать ради его памяти, – пережить все это. Ты должна жить. Этого он хотел.

Наоми посмотрела Фридриху в глаза. Она видела в них доброту, и от этого ей хотелось плакать.

– Я знаю, что ты прав. Но, когда я думаю, что могу никогда не увидеть своих дочерей, мне не хочется жить. Я не хочу продолжать существовать без них.

– Я все понимаю, Наоми. Но из-за той жертвы, что принес твой муж, ты должна жить. Жизнь – твоя месть Гитлеру.

Ее плечи поникли. Она отвернулась от Фридриха и тихонько заплакала, раскачиваясь взад-вперед.

Фридрих отложил белок и подошел к ней. Ласково накрыл ее руку своей. Она подняла на него глаза. В другое время, в другой жизни, в жизни до Гитлера, Наоми отдернулась бы от прикосновения чужого мужчины, мужчины, которого почти не знала, да еще и гоя. В ее мире мужчине запрещалось касаться женщины, если та не была его женой. Но она давно нарушила этот закон, когда влюбилась в Эли. «Возможно, тот мой грех – что я влюбилась в Эли, будучи замужем за Хершелем, – и стал причиной всех моих бед. Моя сестра Мириам была убеждена, что отношения с Эли стали причиной смерти наших родителей. Хашем рассердился на меня. Но, если это правда, почему страдают все евреи? Не все же они нарушали заповеди. В гетто было полно хороших, богобоязненных, верующих людей – и все они голодали и умирали без всякой причины».

Теперь, когда она сидела на земляном полу в амбаре на опушке леса, все законы, важность которых ей столько лет внушали, не имели для Наоми никакого значения. Единственное, что было важно, – это просто дышать и каким-то образом отыскать дорогу к дочерям.

– Мой муж, скорее всего, уже мертв, – сказала она, обращаясь больше к себе, чем к Фридриху. – Бедный Хершель! Между нами не все было гладко. Но его жизнь не должна была закончиться так. Когда я думаю, что он мертв, у меня внутри все болит.

– Тогда не думай об этом. Не думай о том, от чего тебе грустно. Тебе надо поддерживать бодрое состояние духа. Оставаться сильной. Только так ты выживешь. И найдешь своих детей, – сказал он.

– Ты правда веришь, что они живы?

– Конечно, верю! – ободряюще воскликнул Фридрих. – И верю, что ты их найдешь.

Его ладонь так и лежала на ее руке. Но Наоми была не против. Ей было приятно человеческое прикосновение. Она нуждалась в его силе, в его уверенности.

– Спасибо тебе, – сказала она.

Фридрих кивнул.

– Не за что! Я ведь славлюсь своей неотразимостью! И всегда прибегаю к ней с хорошенькими женщинами. – Он беззлобно усмехнулся. – Я просто шучу. Вообще, я довольно застенчивый. – Фридрих усмехнулся снова. – Ладно, это тоже вранье. Никакой я не застенчивый. Скорее болтливый. Но я не какой-нибудь записной кавалер. На самом деле я скорее скучный. В общем, можно сказать, я самый обычный парень.

– Я рада, что ты здесь, со мной, – сказала Наоми. – Ты меня смешишь, и с тобой я чувствую себя в безопасности.

– Да, тут мы вместе, ты да я. – Он заглянул ей в глаза. На его лице читалась нежность. Наоми подумала, что он может ее поцеловать. И поняла, что была бы не против. Потом он вздохнул и отвернулся. Он не поцеловал ее.

Вместо этого Фридрих сказал:

– Ну ладно. Сейчас вернусь с мясом, и будем готовить.

Она кивнула, глядя, как он выходит. У него ушло каких-нибудь двадцать минут на то, чтобы освежевать белок. Войдя назад, Фридрих улыбнулся.

– Все готово. Давай попытаемся зажарить мясо, не спалив тут все дотла. Что скажешь?

Наоми кивнула.

Фридрих чиркнул спичкой по коробку и осторожно поджег щепку. Положил ее на кучку деревяшек, которую собрал в ямке. Через несколько секунд они загорелись. Мясо он заранее нанизал на гибкие прутья. И сейчас жарил, медленно поворачивая над огнем.

Когда мясо приготовилось, Фридрих затушил огонь, накрыв его своей шинелью, потом осторожно снял мясо с прутьев и разложил на земле, чтобы остудить.

– Итак. Я никогда раньше не ел белок, поэтому опыт будет новым для нас обоих, – провозгласил он, улыбаясь Наоми. Она хихикнула. – Что смешного?

– До прихода нацистов я всю жизнь соблюдала кошер. Того мы не едим, этого не едим…

– Я не знаю, о чем ты говоришь.

– Кошер – это еврейский религиозный закон. Свинина запрещена. Ракообразные тоже. У меня было два набора посуды – один для молочного, другой для мясного. Надо было, чтобы мясо благословил и объявил кошерным наш равви. Мы никогда не смешивали мясо и молоко. А на Песах я меняла оба набора посуды на третий, пасхальный. Ох! – Наоми вздохнула. – Мы так заботились о том, что едим, а я вот теперь буду есть белок. И – кто бы поверил – жду этого не дождусь. Я так проголодалась, что от запаха у меня слюнки текут.

Фридрих улыбнулся.

– Я понимаю. Армия научила меня: когда ты в отчаянном положении и твой желудок пуст, съесть можно что угодно. Думаю, не стоит рассказывать тебе, чем мне приходилось питаться.

– Да уж, лучше не надо, – ответила Наоми, и оба расхохотались.

– Думаю, мясо уже достаточно остыло. Прости, тут немного дымно.

– Ничего страшного. Окна в стойлах без стекол. Дым быстро выветрится.

– Ну хоть на что-то эти окна годятся, правда? Я бы очень хотел, чтобы стекла в них все-таки были, потому что тут чертовски холодно. Но видишь: то, что казалось неудобством, обернулось достоинством. Так что все хорошо.

Она кивнула, слегка поежившись от холода.

– И скоро наступит весна, – сказала Наоми, улыбаясь.

– Да, скоро весна. – Фридрих улыбнулся в ответ. Потом протянул ей кусок жареного мяса. Его пальцы при этом коснулись ее руки.

Наоми словно пронзил удар тока. Наверное, он тоже это почувствовал, потому что заглянул ей в глаза, и мгновение они оба, замерев, смотрели друг на друга. Наоми вдруг резко ощутила его присутствие – как будто только сейчас заметила. Его мужской запах – от него пахло лесом и чуть-чуть потом.