Торговец дурманом - Джон Симмонс Барт

– Боюсь, твои аргументы фатальны, – сказал Эбенезер. – Они как четыре чёрные вороны, склёвывающие горошины Гретель, которыми та отметила путь через лес[105].

– Нет, это всего-навсего недостатки, а не смертельные раны, – возразил Берлингейм. – Они не перекрывают тропу, а только затуманивают её, лишая нас уверенности. – Он улыбнулся. – Впрочем, имеется и пятый, который в одиночку справится с делом.

– Святые угодники, так выпусти каналью из клетки и дай нам хорошенько её рассмотреть.

– Память моя, как ты выразился, послужила мне верительной грамотой, – сказал Берлингейм. – Размытая, несовершенная от беспечного использования в сочетании с такой же твоей; тем не менее на пару они достаточно поладили, чтобы убедить тебя: да, я – Берлингейм, хотя и не могу этого доказать никак иначе. Но предположим, что нить теряется полностью, как иногда бывает. Допустим, я совсем не помню прошлого?

– Тогда бы ты безоговорочно оставался для меня полковником Сэйером, – ответил Эбенезер. – А если бы назвался моим Генри, ничем того не подкрепив, я бы ни за что не поверил в твою сказку. Но разве не редкость столь полная потеря памяти? А отсутствие иных доказательств идентичности – невидаль ещё большая?

– Несомненно. Но предположим опять же, что я похож на того человека, который утащил тебя в Лондон, и одеваюсь так же, и говорю, и даже был принят за Берлингейма Трентом, Мерриуэзером и жирным Беном Оливером. Более того, представь, я при свидетелях подписался Берлингеймом так, как это сделал бы он. Затем вообрази, что в один прекрасный день мне приходится клятвенно признаться, что я вовсе не Берлингейм и знать не знаю о его местонахождении; что я лишь ловкий актёр, который научился подделывать подписи и шутки ради выдал себя за Генри.

– У меня голова идёт кругом от твоих допущений! – вскричал Эбенезер.

– Сколь бы ни были прочны убеждения в твоей голове, – продолжил Берлингейм, – ты никогда не получишь доказательств того, что я им был.

– Вынужден признать твою правоту, хотя она ранит меня.

– Теперь возьмём другой переплёт…

– Прибери свой переплёт, ради Бога! – сказал Эбенезер. – Я и так уже весь попал в переплёт.

– Нет, это к делу. Предположим, сегодня я заявил, что при всём моём изменении являюсь Берлингеймом, и досочинил строчку к твоему катрену, а может и целую историю жизни, которая не совпадает с твоими воспоминаниями, а когда ты её оспорил, я поставил под сомнение твою собственную личность и превратил в ловкого самозванца тебя. В лучшем случае ты останешься без доказательств, а сейчас они есть?

– Нет, – признал Эбенезер, – кроме личной уверенности. Но меня окрыляет то, что бремя доказательства будет возложено на тебя.

– В данной ситуации – да. Но я же сказал: «В лучшем случае…» Однако стоит покопаться мне в твоём прошлом, несоответствия удалось бы приписать твоей плохой игре, а если потом я выставил бы кого-то весьма похожего на тебя внешне, то весьма вероятно, что бремя доказательства легло бы уже на тебя. А если ввести в игру твоих приятелей или даже старого Эндрю и сестру, то держу пари, ты и сам усомнишься в собственной подлинности.

– Пощады, пощады! – взвыл Эбенезер. – Хватит хрупких гипотез, пока я не рехнулся! Я удовлетворён тем, что ты – Генри; я клянусь, что сам являюсь Эбенезером, и больше ни слова! Такие казуистические рассуждения ведут только в Пропасть.

– Справедливо, – добродушно сказал Берлингейм. – Я просто хотел показать, что все утверждения о тебе и мне, даже в отношении себя самого, суть акты веры, которые невозможно подтвердить.

– Я признаю́ это, признаю́. Это установлено, как… – он неуверенно взмахнул рукой. – Проклятье, твой разговор разорил мой запас сравнений: я ничего теперь не знаю наверняка!

– Это первый шаг на пути в Небеса, – улыбнулся Берлингейм.

– Возможно, или в Преисподнюю, – сказал Эбенезер.

Генри вскинул брови.

– Это одна и та же дорога, иначе славный Данте – лжец. Ты полностью согласен, что я – Берлингейм?

– Полностью, клянусь!

– А ты – Эбенезер?

– Никогда в этом не сомневался, и по-прежнему – твой ученик, как показала эта поездка.

– Хорошо. Я потом ещё спрошу, что означают я и ты, но не сейчас.

– Нет, чёрт возьми, не сейчас, потому что у меня к тебе тысяча вопросов!

– А у меня ответов, – сказал Берлингейм. – Но история настолько фантастична, что перво-наперво я усомнился в твоём доверии, а потому счёл нужным затеять весь этот софистический спор.

Наконец, карета остановилась в Олдершоте, ибо время ужина давно прошло, а путешественники так и не ели. Поэтому Берлингейм по обыкновению своему отложил все дальнейшие разговоры, пока они с Эбенезером насыщались холодным каплуном и картофелем. После, будучи уведомлены возницей, что предстоят два часа ожидания лошадей и кучера, который отвезёт их в Солсбери, Эксетер и Плимут, они, по предложению Берлингейма, расположились у камина, вооружившись трубками и квартой бристольского шерри. Снаружи стемнело, зачастил мелкий дождь. Эбенезер в нетерпении ждал рассказа, но Берлингейм, когда его трубка была раскурена, а стакан наполнен, удовлетворённо вздохнул и буднично осведомился:

– Как поживает твой батюшка, Эбен?

Глава 4. Лауреат слушает историю о новых приключениях Берлингейма

– Будь он проклят, мой батюшка! – вскричал Эбенезер. – Я знать не знаю, жив он или помирает, и не особенно забочусь о нём, потому что ещё не выслушал твою историю!

– Но ты же знаешь, кто он – живой или мёртвый? И в этом смысле, если не в ряде других, тебе известно, кто ты сам.

– Умоляю, забудем о старом Эндрю, как он забыл обо мне, – взмолился Эбенезер. – Где ты был, что делал и что повидал? Откуда взялись имя Питера Сэйера и твои удивительные метаморфозы? Рассказывай, а старому Эндрю – шиш!

– Как же о нём забыть? – спросил Берлингейм. – Ведь это он положил начало моей истории, когда избавился от меня.

– Что? Ты говоришь о той чуши про тебя и Анну? Какое отношение она имеет к твоей истории?

– Какой могучий гнев! – сказал Берлингейм. – Какой убийственный переполох! Боже ты мой, его ненависть – я до сих пор обмираю!

– Я так и не простил его за это, – отрезал Эбенезер.

– Твое право как сына. Но я, Эбен, простил его сразу – нет, восхитился им. Пожелай он меня прикончить – да и ладно, неважно.

Поэт покачал головой.

– Это вне моего понимания. Но скажи, должен ли я оставить надежду услышать твой рассказ?

– Ты уже слушаешь, – заметил Берлингейм. – Это опора, на которой покоится вся история; ведущая партия лютни.

– Хорошо, пусть. Но я боюсь, что она окажется