Житие Бориса Завгороднего - Евгений Юрьевич Лукин

И лишь после ознакомления с этим выдающимся документом в Комитете поняли наконец, с кем они связались. Необходимо было как-то исправлять ситуацию. По идее, хмурому темнолицему Борису Ивановичу надлежало срочно пригласить тёзку в свой кабинет ещё раз. Он, собственно, так бы и поступил, однако внезапно выявились новые обстоятельства.

Наискосок от Жёлтого Дома, в одном крыле которого располагалась ментовка, а в другом контрразведка, проживал и ныне, слава богу, проживает классик волгоградской и российской поэзии Василий Макееев. Случилось так, что был ему однажды поднесён на день рождения морской бинокль. С той-то самой поры и полюбил Василий Степанович высматривать вооружённым глазом из окна первого своего этажа, кто именно из коллег-литераторов время от времени пробирается украдкой в казённое здание. А неделю назад возьми да и проговорись об этом в баре Союза писателей. И, хотя имена стукачей были и так всем известны, Борис Иванович встревожился и назначил агенту Ваге встречу в городском парке.

Расположились на скамейке в одной из наиболее глухих аллей.

— Международная обстановка, — глухо и как бы через силу информировал капитан контрразведки, — резко обострилась. В связи с этим мы переводим вас…

И тут… Нет, ну надо же было стрястись такому совпадению! Именно в этот момент по глухой аллее как нарочно продефилировал тот самый педагог, что переводил Борины письма с отечественного на зарубежный. Завидев парочку на скамейке, сначала остолбенел, затем перекривил физию в неискренней улыбке и устремился к сидящим.

— Здравствуй, Боренька! — испуганно косясь на комитетчика, приветствовал он Завгороднего. — Как поживаешь?

Агент Вага Колесо почувствовал себя на грани провала.

— Зашибись, — глухо ответил он.

— Ну и славно! — обрадовался педагог. — Так я пошёл тогда?

Капитан контрразведки по-прежнему хранил недовольное молчание.

— Давай, — разрешил Вага.

И педагог поспешил удалиться.

— Кто это? — осведомился капитан.

— Да так… — уклончиво отозвался агент.

Капитан посопел и продолжил:

— Так вот, в связи с обострением международной обстановки переводим вас в режим глубокой конспирации. Живите, ни у кого не вызывая подозрения, и ждите нашего сигнала.

Сигнала, естественно, так и не последовало.

Читатель вправе спросить, откуда это стало известно автору. Он что, был вхож в Комитет государственной безопасности? Или подслушивал из-за кустов глухой аллеи парка? Как вообще могла случиться такая утечка информации?

Да очень просто: сам Завгородний всё и разболтал. Кстати, ход, на мой взгляд, в конспиративном плане вполне гениальный. Шепелявая исповедь Бориса неизменно вызывала дружный смех, и вскоре по городу загулял анекдот: дескать, председатель КЛФ «Ветер времени» не кто иной, как внедрённый в клуб капитан КГБ.

* * *

А вскоре (примерно год спустя) выяснилось вдруг, что главная-то чума Страны Советов — вовсе не фантастика, а представьте себе, алкоголь. И началась борьба с пьянством и самогоноварением. Но что самое забавное: даже в грозный год ликвидации КЛФ переписка Бориса с Западом не прервалась ни разу. Да и во время перестройки тоже.

Перестройка… Знаете ли вы, что такое перестройка? Это когда исчезает даже то, чего не было. Но герой наш, однако, не унывал. Вот, к примеру, окончательно пропали моющие средства. Населению стали выдавать талоны на мыло. И какая вам радость с этого талона? Нет, отоварить его можно, но это ж надо выстоять очередь!

И что же делает этот негодяй? Он вкладывает талон в конверт и посылает в Австралию! А там это раритет! Представьте на секундочку: настоящий советский талон на мыло! Прямиком из-за железного занавеса! И на радостях сумчатые шлют Борису целый контейнер моющих средств.

Были и другие радостные события.

Воскресло «Великое Кольцо». Преступный клуб «Ветер времени» реабилитировали, председателя его Бориса Загороднего восстановили в правах и переименовали в президента. Но, что самое потрясающее, ему было позволено съездить на Еврокон в Сан-Марино. То есть за рубеж!

Глава 3

Многие считают Бориса Завгороднего грандиозным вралём, современным Мюнхгаузеном, но это, поверьте, не так. Фэн № 1 (а он уже тогда носил этот почётный титул) никогда ничего не выдумывал. Просто у него была очень плохая память, отдельные эпизоды забывались, и невольно приходилось их достраивать словесно. Именно этим, а не чем-либо иным объясняется тот факт, что одну и ту же историю он каждый раз рассказывал по-новому.

* * *

Вопиющая несправедливость: видных деятелей культуры и искусства за границу, пусть изредка, но выпускали. А вот фантастов — ну никогда, никуда, ни под каким предлогом! Видимо считалось, что если уж солисты балета, музыканты, актёры театра и прочие нарушители сексуальных традиций, уехав за рубеж, зачастую оттуда не возвращались, то чего ожидать от фантастов?

Клевета! Наглая клевета! Ни один советский фантаст не остался за кордоном, уже в силу того что ни разу туда не выезжал. Ну приведите хоть один пример! Разве что Юз Алешковский, да и тот, насколько мне известно, сначала свалил за бугор, а там уж начал сочинять фантастику. Не иначе от ностальгии.

Как тут не вспомнить провокационный вопрос интервьюера и громоподобный ответ на него Аркадия Стругацкого: «Если мы с братом и покинем Советскую Родину, то только на танке!»

Единственным фантастом, в возвратной способности которого контрразведка не сомневалась, был Еремей Иудович Парнов. Ему было можно.

А знаете, что ценилось на Западе даже выше, чем настоящие талоны на мыло из-за железного занавеса? Самопальная литература. Делалась она так. Берётся отвергнутое цензурой произведение и распечатывается на пишущей машинке в четырёх экземплярах под копирку (с той и с другой стороны листа). Брошюруется. Переплетается. Выносится под полой на книжную барахолку. Разница в цене между первым и четвёртым оттиском весьма значительна.

И вот, узнав, что лазейка на Запад для него приоткрылась, Борис Завгородний первым делом спрессовал два тюка самопальной литературы (она же самиздат) — по пятьдесят кило каждый. Итого: центнер.

Вполне понятно, что в аэропорту при досмотре его осадили.

— Не пропущу! — заголосила девушка на таможне. — Не имею права! Это антисоветская литература! Она запрещена к ввозу!

— И сё? — запальчиво возразил ей Завгородний. — Ну антисоветчина — и сё? Я ж её не ввожу — я вывожу!

И поднялся у них великий хай. Вылет был задержан на полчаса (по другим сведениям, на час).

Рассказывают, прибегает командир корабля — в погонах и с пеной у рта.

— Пропускай на хрен! — кричит. — Мне ещё до Рима лететь!

Девушка — в слёзы. Так хотела проявить бдительность — и нá тебе!

Погрузили в лайнер центнер антисоветчины. Пассажиры в креслах давно переглядываются в тревожном недоумении: почему не взлетаем? Да уж не угоняют ли нас? А тут ещё в салон