Повесть о военном детстве - Георгий Рудольфович Граубин

– Да где же я их возьму? – равнодушно ответил Кадочников. – У меня не база снабжения.

– Такая вещь всегда должна быть в запасе, – наставительно сказал отец.

– Была, да вся вышла, – так же равнодушно ответил машинист. – Чай, из-за этого локомобиль не развалится.

– Я сейчас позвоню в город, чтобы прислали сальники. А работать так больше все равно нельзя!

Машинист недовольно остановил локомобиль, а отец молча направился в контору. На крыльце его встретила симпатичная медсестра в хрустящем белоснежном халате. Брови у нее были темные, а щеки словно кто сметаной вымазал. Она хотела казаться строгой, но когда говорила, на щеках ее появлялись ямочки, и от этого казалось, что она улыбается.

– У нас снова титан испортился, – с вызовом подступила она к отцу. – Чинят, чинят, а никакого толку. Я требую, чтобы у нас дистиллят был всегда.

– Успокойся, Глафира, – спокойно сказал отец. – Эту рухлядь давно надо списать. Вот сейчас буду разговаривать с базой, потолкую и о титане.

В конторе было два человека – бухгалтер и счетовод. Они сидели, сосредоточенно уткнувшись в бумаги. Отец прошел к себе за перегородку. Подошел к телефону и удивленно развел руками: на стене висел телефон, а над ним чернело пустое место. Отец выглянул за дверь, спросил:

– Вы не видели, где селектор?

– Там, где и должен быть, – равнодушно щелкнула бухгалтер костяшками счетов.

– В том и дело, что нет. А ведь до обеда висел на месте.

– Ой, батюшки, – всплеснула руками бухгалтер, протискиваясь в дверь. – Я же только на десять минут отлучалась!

– А что, разве контору не запирали?

– Так за ключом я и бегала. Собралась идти обедать, а ключа нет. Я быстренько сбегала, замкнула – и на обед. Да какая же сволочь его могла утащить?

– Ну вот, только этого еще не хватало. Там одного нет, тут другого, а теперь еще и без связи остались. Да ведь селектор ни за какие деньги не купишь!

Отец закурил и хмуро уставился в пол.

– Ты вот что, сейчас иди домой, – бросил он мне, – а я займусь этим делом. В санаторий, видно, придется идти в другой раз.

* * *

Чтобы попасть домой, надо было пройти по улице поселка, а затем повернуть вниз, на станцию, там пройти через сквер, засаженный тополями и акациями, перейти через мостик, нырнуть под арку, выйти на перрон и перейти через пути.

Но только я вошел в сквер, как кто-то кошкой прыгнул мне на плечи и я, вскрикнув, упал.

– Поднять его! – властно приказал грубоватый голос.

Чьи-то руки подхватили меня, я поднялся, отряхивая рубашку. Оторванная кисточка от шапочки-испанки осталась лежать в пыли. Из кустов вышел рослый мальчишка, властно приказал:

– Обыскать!

Он был в трусах, застиранной матросской тельняшке, и с портупеей через плечо. В правой его руке торчал деревянный наган.

Меня держали двое: один маленький, прыткий и кривоногий, со свалявшимися волосами, а второй с жуликоватыми глазами и отвислой нижней губой. Они вывернули мои карманы. Пересчитав мелочь, губастый быстро сунул ее себе в карман.

Рослый с наганом удовлетворение хмыкнул.

– Кто такой, откуда? – сведя к переносице брови, ломающимся баском спросил он.

– Я тут живу, отец у меня в санатории работает, – залепетал было я, но рослый бесцеремонно перебил:

– Не ври, я всех знаю, кто работает в санатории. Как фамилия?

– Булдыгеров моя фамилия. Отец тут недавно, мы…

Мальчишку будто подменили, он сунул наган в матерчатую кобуру и резко протянул мне руку.

– Тогда будем знакомы: Костыль, то есть Вовка Рогузин. Моя мать тоже в санатории работает, кастеляншей.

И не дав мне опомниться, приказал губастому:

– Кунюша, верни Булдыгерову деньги!

Губастый удивленно захлопал глазами, но послушно полез в карман и подал мне сорок копеек. Вытащил он у меня восемьдесят, но я обиженно промолчал.

– Зачем ему отдавать, это теперь все наши, конфет или папирос купим, – затараторил кривоногий.

Теперь я узнал его: это он приходил за папиросами «Яхта».

Он зло пнул ногой пустую консервную банку и безо всякого перехода добавил:

– Это его мать в магазине работает, подумаешь, фифа, папирос не захотела продать, но мы можем и сами на перроне настрелять окурков.

– Заткнись, Захлебыш, завелся, – сурово остановил его Вовка. – Топайте по домам, когда надо, я вас свистну. А ты пойдешь со мной, – он сплюнул и вразвалку, широко разбрасывая ноги, пошел в сторону поселка. Я молча плелся за ним, удивляясь всему происшедшему. В деревне мы тоже иногда играли в военные игры, но никаких командиров у нас не бывало.

Мы прошли мимо конторы, свернули налево, вниз.

Вовка подвел меня к какому-то домишке, почти вросшему в землю, вошел в ограду и выкатил из сарая деревянный станковый пулемет. Он был сделан, как настоящий: с колесами и с фанерным щитком. Прорезь прицела на деревянном стволе заменяла прорезь шурупа, а вместо мушки торчала патефонная иголка. По щитку наискосок шла трещина, но ее можно было замазать варом.

– Будешь у меня пулеметчиком, теперь это твой пулемет, – важно сказал Вовка. – Наш отряд воюет с отрядом Генки Монахова, но у него одна мелюзга, сверчки.

Вовка закатил пулемет обратно в сарай и подпер дверь поленом.

– Завтра поставим трещотку и заберешь его домой. А пока пусть постоит здесь.

– Значит, ты здесь живешь? – огляделся я, проникаясь к Вовке невольным уважением.

– Нет, тут бабка моя живет, а наша квартира недалеко. Ну пойдем, пойдем, чего рот разинул!

И Вовка снова зашагал вперед, то и дело поправляя матерчатую кобуру.

– Эй ты, Костыль, завтра мы тебе рога обломаем, – выкрикнул кто-то из-за сараев срывающимся голосом.

– Костылю накостыляем, Костылю накостыляем, – торопливо пропел другой голос. Третий невидимка заговорил стихами:

– Моряк с печки бряк, растянулся, как червяк!

Вовка остановился и презрительно свистнул.

– Ломала бы у вас вошь в голове! На кулачки, небось, трусите? А то выходите.

Из-за сараев не откликались, слышно было только, как зашумел под ногами песок.

Костыль молча погрозил кулаком и, широко разбрасывая ноги, двинулся дальше. Я – за ним.

Мы подошли к брусчатому, разделенному на две половины дому, Вовка поднял щепку, просунул в щель дощатых сеней, откинул крючок и рывком распахнул дверь.

– Заходи! Вот тут мы и живем с мамкой. Еще есть сеструха, шлендает где-то.

За стеной Вовкиной квартиры что-то возилось, перекатывалось и сопело.

– Филатовы там живут, семья печниковская. Ребятишек как собак у Лямбарского. Днем и ночью шебуршат, как крысы, – поморщился Вовка.

Посреди рогузинской квартиры стояла облезлая плита с почерневшим обогревателем, около нее – кровать и сундук. Кухня отгораживалась от «передней» ситцевой занавеской. Кроме сундука, лавки, стола и нескольких табуреток больше никакой мебели не было.

– Отца у тебя нет, что ли? – почему-то спросил я.

Костыль сразу как-то сник.

– Нету, – сурово сказал он, – утонул мой батька давно.

– Как утонул? – не поверил я, вспомнив, что речка в Клюке воробью по колено.

– В Байкале, как! Матросом он был. Когда корабль перевернуло волной, отец прыгнул в воду, а свой спасательный круг отдал женщинам и детям. Почти уже переплыл весь Байкал, но тут ветер переменился, и его понесло на другую сторону. Так вот и утонул…

Весь этот день я провел у Вовки-Костыля, выкраивая из подобранных им на свалке старых сапог новую кобуру. Домой пришел, когда уже стало темнеть.

Не успел сесть за стол, как кто-то тихонько постучал в окно.

– Заходите смелее, собак у нас нет! – крикнул отец.

Стук повторился. Отец распахнул дверь и, вернувшись, сказал:

– Это к тебе, иди.

Я выскочил за порог, но никого не увидел. Потом от стены отделился пацан, тихонько подошел ко мне.

– Это я, Колька Голощапов. Ну, Кунюша, помнишь! – вкрадчиво сказал он.

Только теперь я признал в нем того губастого мальчишку, что зажилил у меня сорок копеек.

– Ну и что, что ты? – недовольно спросил я.

– Я тебе пулемет приволок. Ведь ты будешь играть в войну? Гони три рубля и забирай.

Кунюша говорил таким тоном, словно собирался подарить мне слона.

– У меня есть уже пулемет. Вовка мне свой подарил, – похвастался я. – Для чего мне второй?

– Да разве у Костыля пулемет? – загорячился Кунюша. –