Правда полковника Абеля - Николай Михайлович Долгополов

я здоров». Правда, месяц пробыл в госпитале, но даже от санатория отказался. Скучно ему там было, дома лучше. Принял его Семичастный, наш тогдашний руководитель. Была четкая беседа. Ему выдали причитающиеся деньги. Присвоили звание «Почетный чекист». И он приступил. Встречался с молодыми работниками, занимался их подготовкой, инструктажем. Вилли Генрихович имел такой авторитет! Часто делился своими воспоминаниями, и я обычно его представлял. Выступал в нашем Комитете, в наших клубах, во всех почти управлениях госбезопасности. И в ЦК партии, в Кремле перед работниками охраны. Потом в Министерстве иностранных дел и в Министерстве внешней торговли, перед студентами МГИМО.

— А за границу ему позволялось выезжать?

— Где-то в конце выезжал в ГДР, Румынию. И в Венгрию. И встречался там с сотрудниками их служб.

— Он не превратился в некоего свадебного генерала?

— Он прекрасно рассказывал — без бумажек, конспектов. Обходился без всяких жестов, никогда не эпатировал. Был откровенен — в пределах допустимого. И потому его всегда слушали внимательно, воспринимали серьезно.

— Дмитрий Петрович, я помню свои детские впечатления. Когда он появился на экране в «Мертвом сезоне», говорили, что разведчик загримирован. Правда или ерунда?

— Ему наложили немножко волос. Голова была совсем голая. А лысины в кино как-то не приняты.

— За что Абелю вручили высшую награду — орден Ленина? За подготовку вашей чекистской смены?

— Путаете. Орден — по совокупности после войны. Фишер был в подразделении, которое занималось заброской наших в тыл противника. Это были боевые группы, которые забрасывались тогда как бы по партизанской линии.

— Он учил их немецкому? То были ваши сотрудники?

— Там разное было, он обучал радиоделу, агентурной работе.

— Он говорил по-немецки так же хорошо, как и по-английски?

— Нет, хуже, потому что непосредственно в Германии бывать ему почти не приходилось, а французский знал очень хорошо.

— Не догадывался, что Вильям Генрихович был к тому же и полиглотом? Французский пригодился ему и в работе?

— Давайте об этом поговорим как-нибудь попозже.

— Скажите, Дмитрий Петрович, а вы никогда не беседовали с Вилли по душам?

— Беседовали.

— И что рассказывал Вильям Генрихович о тех своих годах — с 39-го по 41-й, когда от работы в органах он был отстранен?

— Говорить об этом у нас было не принято. Да и человек он был в этом отношении очень сдержанный. Но я знаю, что это случилось в последний день 38-го года. Даже приказ об увольнении довели до него не начальники отдела, в котором он работал, — они ничего не знали. Объявили Вилли, что это решение руководства, и все, даже сейчас в архивах этого не оказалось.

— Вы не обижайтесь, вопрос-то естественный. Человек мог отчаяться.

— Он отчаялся: долгое время не брали никуда на работу. Везде отказывали, когда видели, что уволен из органов. Написал письмо в ЦК. Рассказал, кто он такой. И только тогда взяли на завод радиоинженером.

— Интересно, с каким чувством он снова к вам пришел?

— Об этом у нас никто никогда не говорил. Отец Вилли встречался не только с Лениным — со многими деятелями партии. Старый революционер, написал много книг по истории. И когда был выслан из России в Англию, занимался там подпольной деятельностью: поставлял сюда оружие для рабочих, имел контакты с британскими портовиками. Всю жизнь Генрих Фишер посвятил России, поэтому и Вилли считал себя русским. Он и в анкете указывал: отец — обрусевший немец, мать — русская, жена — урожденная Лебедева, по профессии артистка.

— Дмитрий Петрович, и еще из той же серии неприятных вопросов. Имя Абеля превратилось в легенду, однако ваш подчиненный так и оставался полковником…

— … Было представление на генерала перед его болезнью. Не успели, к несчастью.

ВТОРАЯ ДРЕВНЕЙШАЯ ПРОФЕССИЯ: НЕЛЕГАЛЬНЫЙ ВАРИАНТ

У моего собеседника нет имени. При общении с нашим открытым и болтливым миром оно было лишь обузой для действующего сотрудника Службы внешней разведки. Для удобства назовем его Сергеем Александровичем или Иваном Владимировичем. Однако старший офицер, где-то и в чем-то считающий себя учеником Абеля, после некоторых колебаний на встречу все же согласился.

— Александр Сергеевич, спасибо за информацию о Фишере-Абеле, которой ваша Служба со мною относительно щедро поделилась. И все-таки, сколько многоточий… Разве секреты с годами не ветшают?

— Смотря какие.

— Ну, мне непонятно, почему столько таинственности вокруг двух первых загранкомандировок Вильяма Генриховича.

— Он уже был на нелегальном положении.

— Но в середине тридцатых!

— Это не потому, что Службе так хочется. Можно и сказать, но те поднимают архивы. Потом выходят на нас, и начинается. Бьет по нашим товарищам, которые еще там. Хорошо, по первой командировке узнаем, если возможно, расскажем.

И действительно рассказал. В феврале 1931 г. гражданин Фишер В. Г. официально обратился в Генконсульство Великобритании в Москве с просьбой о выдаче британского паспорта. Гениальной легенды выдумывать не потребовалось: общая и далекая от истины идея была подсказана собственной судьбой. Рассорился с вернувшимися в Советскую Россию родителями и мечтает возвратиться с женой и дочерью в родную Европу. Через четыре месяца паспорта-визы были получены, и где-то в мире стало на трех Фишеров больше. Плюс на одного радиста-нелегала, трудившегося под псевдонимом Франк. В какой-то европейской столице появилась небольшая радиомастерская, закрывшаяся годика через три. Это вернулся в январе 1935 года в Москву товарищ Фишер.

Однако пребывание дома не слишком затянулось. В июне 1935 г. грянула вторая заграничная командировка, и опять с семьей. Сведений о ней совсем мало. Въезд во враждебное государство прошел нормально. Только выдавал себя Вилли Генрихович уже не за радиотехника, а за художника. Неясно почему, но порисовать там Фишеру пришлось лишь до неожиданного отзыва в Москву в мае 1936 г.

Неожиданно для меня публикации «Комсомолки» о разведчике Абеле отозвались не только читательскими письмами. Меня разыскала милая и совсем не молодая дама. Ее отец работал вместе с Фишером в первой командировке. И в доказательство любезная незнакомка прислала фотографию их обоих. Пейзаж и фанзы, изображенные на стареньком любительском фото, настолько характерны, что и страна пребывания, на мой взгляд, не вызывает сомнения. Но, учитывая наш уговор, сохраню это случайно подброшенное озарение при себе.

А вот во второй раз Фишер, как мне думалось, отправился организовывать нечто вроде подполья для борьбы с фашизмом.

— Сергей Александрович, тогда Вильям Генрихович работал в Германии?

— Трудно ответить.

— Непонятно, зачем было брать с собою дочку — совсем ребенка?

— Во-первых, родственные чувства. Во-вторых, ребенок — большое подспорье. Дети оказывают помощь, о которой они сами понятия не имеют. Вдруг что-то надо, и ребенок — это очень хороший предлог кого-то отвлечь