Еловые лапы - Иван Сергеевич Шмелев

С этими словами индюк гордо отошел в сторону, долбанув по дороге растерявшуюся курицу.

– Какой злой!.. – подумал журавлик.

– Скажите, пожалуйста, – обратился он к стоявшему невдалеке петуху, – с чего это он такой сердитый?

Петух был польщен вниманием.

– Он, вообще, глуп, – сказал он. – Он считает себя здесь первым и по своей глупости не замечает, что он такой же, как и все мы. Придет время, – зарежет его Архип… Я это очень хорошо знаю… Вот на днях такого же зарезали. И меня зарежут, и всех.

Журавлик встрепенулся.

– Да вы не бойтесь!.. вам что!.. ведь журавлей не едят! Я это тоже очень хорошо понимаю. Я старый петух, шестой год мне идет.

– Вы уверены?..

– Положительно. Была у нас тут цапля, тоже вот на цепи ходила, а потом состарилась и померла. Так вот повар наш Архип все, бывало, говорил: «Вот, – говорит, – хоть и велика Федора, да дура, – есть все равно нельзя». Вот меня зарежут, это верно, – скоро зарежут, а вас нет.

Журавлик был поражен, что петух так спокойно рассуждал о смерти.

– И… и вы не боитесь?!.

– Что же делать?.. судьба!.. – сказал петух. – Вы потолкуйте-ка вот с Мурзиком, – он у нас ух какой умный! – он вам так все объяснит, что и думать не придется. Он мне все растолковал: «Чего, говорит, тебе без толку на старости-то лет по двору ковылять? По крайности, от тебя какая ни на есть польза будет: зарежет тебя Архип, а потом съедят, да и мне кой-что перепадет». Вот как ловко объяснил! Он мудрый…

– А, скажите, цапля-то?.. не пробовала улететь?

– Цапля-то?.. Улетала. Только ее опять изловили на поле, а потом ей Архип крылья и обрезал! – сказал петух. – Я вам советую и не думать об этом; вы своих потеряли!..

Журавлик уныло опустил голову и задумался.

– Ну, простите, мне некогда.

Петух шаркнул ножкой и отошел.

– Петух, кажется, очень хороший малый, – подумал журавлик. – Но как скучно, как скучно.

Так шли дни.

«Разве это жизнь?» – думал журавлик, стоя в тоске у кола.

«Надо подчиняться обстоятельствам»

Дни становились холоднее. Раз даже повалил снег, и Журавлик вспомнил лягушонка.

– Это, должно быть, зима. Как холодно! Ой, как холодно!

Журавлика убрали в прачечную и уже более не выпускали на воздух.

– Где-то Журочка? – вспоминал он, сидя за печкой на сене. – Там теперь солнце, там зеленая травка, весело носятся журавли, играют… А меня забыли… И Журочка меня забыла.

Ему становилось скучно и душно в теплой прачечной, за печкой. Тогда он, обыкновенно ночью, подымался с сена, подходил к окошку и начинал клювом соскабливать снежок со стекла.

За окном видел он белый, сверкавший при лунном свете снег, видел на небе звезды, и ему вспоминались тихие звездные ночи на родном болоте, кваканье лягушек и тревожные крики старого журавля-дозорщика.

В такие тяжелые минуты он вспоминал даже лягушонка.

«Спит он теперь где-нибудь в норе под кочкой; хоть и холодно, а зато на воле. Придет весна, оттают болота, и опять оживет. А я буду все тут же… в неволе…»

Как-то раз выдался особенно тоскливый день. С самого утра валил густой снег, а к ночи поднялась метель, жалобно выл в трубе ветер, громко хлопали ставни господского дома. Кот Мурзик забрался в прачечную и завалился на печь, а журавлик забился в сено и тосковал по родной стае, по солнцу, по Журочке. Тосковал и заснул.

И приснилось ему роковое лесное болото.

Ему снилось, что он падает на ослабевших крыльях, а над ним носится родная стая.

Вот отец хочет снизу поддержать его крылом, мать издает жалобные крики, Журочка трепещет и плачет, и вдруг громкий тревожный крик вожака: «В дорогу! скорей!»…

И крикнул во сне журавлик страшно, жалобно, так что старый Мурзик, как полено, слетел с печки, засверкал глазами, зашипел, и шерсть на нем поднялась дыбом.

– Вы с ума сошли?! – злобно мяукнул он. – Весь дом всполошили!.. Добрым людям покою не даете. Нахальство какое! Я чуть было голову не расшиб из-за вас!..

Журавлик молчал.

– Ну, вот вы и молчите… видно, что сознаете вину… – сказал Мурзик уже мягче. – Вы что думаете! Я ведь отлично понимаю ваше положение… отлично! Но… послушайте! Вы, конечно, не можете забыть прежнюю жизнь, да?..

– Да! – сказал журавлик. – Так… здесь… я не могу жить! Здесь смерть. Я хочу видеть солнце, я должен строить гнездо.

– Хе-хе-хе… – засмеялся старый Мурзик. – Вы слишком молоды и потому наивны. Солнце!.. Вы видите солнце, когда вас выпускают. Гнездо!.. У вас прекрасное гнездо… здесь… за печкой.

– Ах, поймите… я хочу видеть море, я хочу видеть небо, высокие травы… я хочу видеть Журочку, отца, мать… я хочу летать!.. А здесь… за печкой… мне душно. Я хочу воздуху!

Мурзик так и заходил на всех лапках.

– Вот вы все говорите – «я хочу… я хочу…» А я вот цыплят хочу, да нет их, лето не пришло!.. Мало ли мы чего хотим! Вы на меня посмотрите! Вот, я всем доволен… а если и хватит иной раз Архипка сапожищем, так плевать! Скажу вам по секрету, можно очень и очень мило и здесь проводить время.

– Эта жизнь не для меня… – сказал журавлик.

– Надо подчиняться обстоятельствам! Да-с! Вы доставляете удовольствие Сереже, вы даже своей особой так его привлекаете, что он и на меня внимания не обращает. Я это так, к слову пришлось. Вы должны быть благодарны, что не погибли в лесу. Живите-ка с нами, угождайте хозяину, и будет все прекрасно. Я вот живу.

Журавлик возмутился.

– Да ведь вы здесь родились! Вы не знаете, как приятно стоять на болоте, когда туман начинает уплывать к небу, как приятно кружиться и кричать в воздухе, встречать солнце и дышать полной грудью!

– Да… конечно… но… Впрочем, толку никакого не будет, если вы будете тосковать и болтать о пустяках. Подчинитесь обстоятельствам, так как… – хотя мне это и неприятно, – я должен вас предупредить, что придется вам здесь помереть.

– Нет! – решительно сказал журавлик, – этого не будет!

– Поживем – увидим. Простите, я спать хочу. Только не орите, пожалуйста, своим диким голосом… не мешайте спать мне и господам, которые вас держат из сострадания.

И Мурзик ушел на печку.

Терзания. Друг

Наконец кончилась страшная, долгая зима. Снег почти стаял, неслись потоки с гор, прилетели с юга грачи. Журавлик снова тоскливо стоял на дворе у кола, подняв голову к небу. Он смотрел на весеннее солнце, он