Тень против света. - Сира Грин

— Даже имя своё еле вспомнила… точнее, мне его сказали. А ты? Сразу знал, как выглядишь?

Он кивнул — коротко, без торжества.

— Да. Лицо своё помню. Имя… тоже. — Голос стал тише, будто он признавался в чём-то постыдном. — Но всё остальное — пустота.

Его взгляд не отрывался от моего. Серые глаза, глубокие, как осеннее озеро перед штормом, словно пытались пробить эту темноту между нами, вытащить из неё хоть один осколок правды. А я думала — лихорадочно, почти болезненно: может, мы действительно знали друг друга? Может, даже близко. Может, он был тем, кто держал меня за руку в темноте… или тем, от кого я отвернулась во сне.

— Знаешь, — продолжил он, и голос его стал ниже, теплее, — есть такое мучительное ощущение… будто мы уже были знакомы. Очень давно. Но раз память нас обоих подвела… — Он медленно протянул руку ладонью вверх, открыто, без давления. — Давай начнём заново. Я — Идо Бутэрн.

Имя ударило в грудь — тихо, но глубоко, как эхо из запертой комнаты. Особенно фамилия. «Бутэрн». Словно кто-то внутри меня шепнул: «Бутер». Кличка. Я улыбнулась — почти непроизвольно, уголки губ дрогнули сами.

Я вложила свою ладонь в его. Кожа тёплая, чуть шершавая от жизни, настоящая. Пальцы сомкнулись осторожно, но крепко — не как чужие, а как те, что уже знают друг друга.

— Я… Анита Зинвер, — произнесла я вслух.

Не Саманта. Анита. Это имя всплыло само — не из слов врача, не из документов, а из глубины, где пряталась та, настоящая я. Оно село на язык легко, как своё, как-то, что всегда было моим. И от этого внутри что-то дрогнуло — смесь облегчения и ужаса: значит, я всё-таки помню. Хоть что-то.

— Рад знакомству… ещё раз, Анита, — сказал он, и улыбка его стала мягче, почти нежной. Ладонь не отпускала мою, но и не сжимала — просто держала, как якорь в шторм.

— Взаимно, Идо.

Улыбка вышла сама собой — впервые за весь этот бесконечный день она была искренней. Не натянутой, не защитной. Просто улыбка. От неё внутри стало теплее, словно кто-то зажёг крошечный огонёк в той самой пустоте, которая до этого только холодила кости.

Кем он был мне? Другом? Близким человеком? Тем, кто всегда был рядом в моей тьме? Или тем самым силуэтом, от которого я отвернулась во сне — из страха, из вины, из нежелания помнить?

Я не знала. Но отчётливо понимала одно: он точно не враг. Он — светлый контур в моей бесконечной ночи. Тот, кого мне до боли нужно вспомнить. Узнать заново. Не потерять снова.

— Кстати… — я чуть прищурилась, всматриваясь в его лицо, — в голове всё крутится кличка «Бутер». Похоже, это я так коверкала твою фамилию?

Он усмехнулся — коротко, тепло, с лёгкой искрой в серых глазах.

— Даже не сомневаюсь, — ответил он тихо.

И лишь после этих слов он осторожно разжал пальцы, отпуская мою руку. Тепло исчезло мгновенно — будто кто-то щёлкнул выключателем и погасил единственный источник света в комнате. Кожа на ладони ещё помнила его прикосновение, но воздух между нами уже стал холоднее, пустее.

— Тебе нужно отдохнуть, — сказал он мягко, почти виновато. — Позже загляну. До встречи, Анита.

— Пока… — выдохнула я, и голос прозвучал тише, чем хотелось.

Он поднял руку в лёгком прощальном жесте, улыбнулся уголком губ и вышел. Дверь закрылась мягко, почти беззвучно — лишь едва слышный щелчок замка эхом отозвался в тишине.

Я ещё долго смотрела на эту дверь. Будто ждала, что через несколько секунд она снова распахнётся: он вернётся — спросить что-то незначительное, просто улыбнуться, постоять рядом. Неважно зачем. Главное — чтобы не исчез. Чтобы не оставлять меня одну в этой белой, стерильной клетке. Но дверь оставалась неподвижной. Тишина вернулась — густая, вязкая, обволакивающая. Она заполнила палату, как вода заполняет пустой сосуд, и я вдруг почувствовала, насколько тяжело дышать в этой тишине.

Прошло ещё несколько долгих минут. Я сидела, бессмысленно уставившись в голую стену напротив, и мысли лениво кружились в голове, как мухи над лампой. Тело начинало затекать, мысли забивались липкой ватой — пора было хоть немного встряхнуться. Хватит быть овощем.

Я шепнула себе с вызовом: — Ну, встаём…

И тут же поняла, что переоценила свои силы. Стоило оттолкнуться от матраса, как ноги предательски подломились — будто я была не человеком, а мешком с костями, который кто-то неумело попытался поставить вертикально. Мир опасно качнулся, пол ушёл из-под ступней, и я едва не поцеловала его лицом, но в последний момент вцепилась обеими руками в спинку кровати. Металл звякнул жалобно, холодно. Я повисла на нём, тяжело, рвано дыша, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, а тело — чужое, непослушное, словно его собрали заново и ещё не научили жить. Пришлось постоять так пару минут — ноги дрожали, колени подгибались, но постепенно, с мучительной медлительностью, они начали понимать, что от них требуется: держать меня, а не заваливать. Когда угроза очередного обморока отступила, я сделала первый шаг. Неловкий, шаткий, будто была ребёнком, который только-только учится ходить. Но это был шаг. Ещё один. И ещё. Маленькими, осторожными рывками я добралась до окна и вцепилась в подоконник обеими руками — холодный, гладкий, реальный. Он дал мне точку опоры.

За стеклом была весна. Та самая весна, которую я будто проспала, пропустила, потеряла. Земля дышала свежей зеленью — яркой, почти ядовито-яркой после долгой зимы. Травинки сияли, будто их только что вымыли дождём, цветы горели пятнами алого, жёлтого, синего, а молодые листья на деревьях трепетали на ветру, словно аплодировали солнцу. Птичьи трели пробивались даже сюда — чистые, звонкие, беззаботные. Внизу, по дорожкам больничного двора, шли люди: кто-то торопился, кто-то смеялся, кто-то просто стоял, подставляя лицо ветру. Обычная жизнь. Живая. Настоящая. А я смотрела на них через толстое стекло — так, будто наблюдала за параллельной вселенной. Они были там, за гранью. А я — здесь. Отрезанная. Но всё ещё живая.

Я прижалась лбом к прохладному стеклу и закрыла глаза. В груди что-то болезненно сжалось — не страх, не тоска,