Мир Данте. Том второй (малые произведения) - Алигьери Данте

души к тому, во что она влюблена. Затем, когда душа говорит: «Пусть над тобою властвует она / И будет в чудесах многообразна», она возвещает, что благодаря этой даме станет зримой краса чудес; и она говорит правду, ибо видеть красу чудес — значит видеть причину этих чудес; эту причину и открывает дама; так, видимо, думает и философ, который в начале «Метафизики» говорит, что люди, чтобы узреть эту красоту, начали влюбляться в упомянутую даму. О значении слова «чудеса» будет сказано более подробно в следующем трактате. Все остальное в этой канцоне будет достаточно разъяснено в дальнейшем ее толковании. Итак, я в конце второго трактата говорю и утверждаю, что дама, в которую я влюбился после первой моей любви, была прекраснейшая и достойнейшая дочь Повелителя Вселенной, которую Пифагор именовал Философией[350]. Здесь кончается второй трактат [который предназначен истолковать канцону], поданную в качестве первого яства.

ТРАКТАТ ТРЕТИЙ

КАНЦОНА ВТОРАЯ

Амор красноречиво говорит

О даме, пробудив воспоминанье.

Столь сильно слов его очарованье,

Что восхищенный разум мой смущен.

Владыки сладостная речь звучит

В моей душе, где ожило мечтанье.

И молвила душа: «Не в состоянье

Все выразить, что повествует он!»

И то, что разум видит как сквозь сон,

Оставлю, смысл я не воспринимаю.

Лишь главное пока скажу о ней.

Не выразить ясней

Мне также многое, что понимаю.

И если есть порок в моих стихах,

В которых госпожу я величаю,

Виновны слабый разум наш и страх.

Как передать словами разговора

Обычного свидетельство Амора?

Светило, обходя небес простор,

Там узрит совершенное творенье,

Где дама пребывает, ей — хваленье!

Ее познает сердца глубина.

Вселенских духов восхищенный хор

На дольнюю взирает в изумленье,

И в любящих ее — благоволенье,

Когда любовь Амором им дана.

Любезна столь Всевышнему она,

Что, ей даруя силы неизменно,

Он наше превосходит бытие.

Чиста душа ее.

Так, силой Божию пресуществленна,

Являет милость в облике земном.

Ее краса в сердцах благословенна.

И, уязвленные ее огнем,

Шлют вестников возвышенных желанья,

Что превращают воздух в воздыханья.

В нее нисходит благодать Творца,

Как в ангела, что Бога созерцает.

Кто этому поверить не дерзает,

Пусть с ней идет и зрит ее дела.

Промолвит слово — чувствуют сердца,

Как дух стремится к нам и подтверждает,

Что добродетель дамы превышает

Земное естество. Звучит хвала

Той, что Амора с неба низвела

И, состязаясь с ним, заговорила

На языке возвышенном любви.

Ты даму назови

Лишь ту благой, в которой отразила

Она свой лик, и лишь ее краса

Земную красоту преобразила,

Что ниспослали смертным небеса.

В душе разрушила она сомненья —

Так Вечного исполнились веленья.

В ее явленье радость всех времен,

И в облике ее блаженство рая.

На очи и уста ее взирая,

Амор принес ей множество даров.

Наш скудный разум ею превзойден.

Так слабый взор луч солнца, поражая,

Слепит. И я, очей не подымая,

Смогу о ней сказать не много слов.

Вот мечет пламя огненный покров

Ее красы, и мыслями благими

Те пламенники дух животворит.

Как молния, разит

Пороки, порожденные другими.

Ведь гордая краса не для сердец

Возвышенных и не владеет ими:

Пусть взглянут на смиренья образец!

Вот та, что в мире грешников смирила:

Так предназначил Движущий светила.

Ты говоришь, канцона, мнится мне,

Как бы вступая в спор с твоей сестрою,

Она назвала гордою и злою

Ту даму, чье смиренье славишь ты.

Вселенная сияет в вышине;

Небес вовек не затемниться строю,

Но наши очи, омрачась порою,

Звезду зовут туманной. Красоты

Жестокими казались нам черты,

Но истину не видела баллата,

Она страшась судила и спеша.

Трепещет вновь душа,

И гордостью, ей кажется, объята

Прекрасная в лучах грядущих дней.

Ты оправдаешься, не виновата

Ни в чем, когда предстанешь перед ней.

Скажи: «Мадонна, если вам угодно,

О вас поведаю я всенародно».

I. Как говорится в предыдущем трактате, моя вторая любовь повела свое начало от исполненного жалости вида некой дамы. Впоследствии любовь эта, благодаря тому что душа моя оказалась восприимчивой к ее огню, из малой искры разрослась в большое пламя[351]; так что не только наяву, но и во сне сияющий образ этой дамы озарял мой разум. И невозможно было бы ни выразить, ни уразуметь, насколько велико было желание ее увидеть, которое мне внушал Амор. И не только по отношению к ней испытывал я такое желание, но и по отношению ко всем лицам, хоть в какой-то степени ей близким, будь то ее знакомые или родственники. О, в течение стольких ночей глаза других людей, сомкнувшись во сне, предавались отдохновению, тогда как мои неотступно любовались ею в обители моей любви! Подобно тому как сильный пожар пытается так или иначе вырваться наружу, уже не в состоянии оставаться скрытым, точно так же и я никак не мог преодолеть непреоборимое желание сказать о своей любви. И хотя я обладал лишь малой властью над своими поступками, тем не менее то ли по воле Амора, то ли под влиянием собственного порыва, но я не раз к этому приступал, так как понял, что в разговоре о любви не бывает речей более прекрасных и более полезных, чем те, в которых превозносится любимый человек.

К такому решению меня склонили три довода: одним из них была моя любовь к самому себе, которая и есть начало всех других видов любви, как это ясно каждому. Ведь нет более законного и более приятного способа почтить самого себя, чем почтить друга. Хотя между людьми несхожими дружбы быть не может, тем не менее всюду, где наблюдается дружба, предполагается и сходство, а там, где предполагается сходство, и похвала и порицание взаимны. Основываясь на этом, можно извлечь два великих поучения: