Памяти солёная волна - Станислав Митрофанович Сахончик

И он протянул Андрею руку, на ладони лежал потускневший от времени медальон. Андрей растерянно взял медальон – просьба действительно была не только необычной, но и по тем временам достаточно опасной. Узнает кто из политотдела – всё, засунут «под колпак», будешь всю жизнь в каботаже в пределах Охотского моря плавать. А не взять – на всю жизнь будет неловко, что старика обидел.

– Хорошо, – сказал Андрей, – я выполню вашу просьбу. Точно как вы сказали – у Графской пристани. Слово моряка!

Переводчик благодарно посмотрел на Андрея повлажневшими глазами, потом слегка поклонился и вышел из каюты. На ужине он вёл себя необычайно раскованно, выпил водки, пел русские песни, плясал и под конец прослезился.

Утром сверкающий новой краской танкер поднял якорь и взял курс на Тунис, а затем на Севастополь. Но в Севастополе побывать в этом рейсе не пришлось – танкеру турецкие власти не дали разрешения на проход Дарданелльского пролива, заправили горючим прямо в море, и он взял курс на Аден.

Андрей попал в Севастополь только два года спустя, уже на другом судне. Первое, что он сделал в городе, – пошел на Графскую пристань и выполнил обещание, данное им старому русскому переводчику. А в следующее увольнение с замиранием сердца вошёл в храм и, купив большую свечку, попросил поставить её за упокой душ русских моряков, в чужих землях почивших.

Об истории с медальоном Андрею на много лет пришлось забыть. Старого переводчика, наверное, уже нет в живых, но душа его может быть спокойна: его просьба выполнена – медальон лежит на дне Севастопольской бухты у Графской пристани, сразу возле причала пассажирских катеров. На его родине…

«Случайно исполняющий…»

Был у нас в 36-й бригаде такой славный маленький пароходик – танкер «Россошанск». Раньше он исправно заправлял горючим и водой боевые корабли в море, однако к тому времени, о коем пойдёт речь, из-за преклонного возраста бегал только между маяками и дальше бухты Стрелок не высовывался. По этой причине в его экипаж списывали моряков, отличившихся на почве безуспешной борьбы с зелёным змием, а также командный состав, сидевший «под колпаком» у комбрига за различного рода мелкие и крупные шалости. Этакий плавучий штрафбат. Пару раз он тонул кормой возле пирса вследствие лёгкой забывчивости мотористов, перекачивавших балласт; подмоченный главный двигатель требовал переборки, поэтому на трубе уже с полгода висел зелёный брезентовый чехол. Пароход готовили к списанию, командование на него давно махнуло рукой, и пришвартован он был на самом краю пирса, среди ржавых барж, понтонов и всякого плавучего хлама.

Под стать кораблю был и его капитан – Михеич, легендарная среди флотского люда личность. Кряжистый пожилой мужик, с продублённым морскими ветрами лицом, внушающими уважение кулачищами и весьма независимым характером. Ходил всегда в изрядно поношенной капитанской форме с позеленевшими от морской соли шевронами и здоровенной фуражке американского образца. Он начинал службу ещё в войну, юнгой на ленд-лизовских «либерти», был не раз награждён, тонул и горел, образование имел в объёме курсов комсостава «двухсоттонников» [28] и заочно закончил мореходку где-то в 50-х годах. В общем, Михеич «академиев» хоть и не кончал, однако практику имел огромную, был непререкаемым авторитетом среди капитанов-каботажников на всём побережье и весьма скептически относился к высшему комсоставу флота, многих представителей коего знавал ещё сопливыми курсантами и молодыми лейтенантами. Кроме того, Михеич виртуозно владел ненормативной морской лексикой и мастерски её применял, невзирая на лица.

Михеича побаивалась даже здоровенная продавщица Люся из гастронома на Малом Улиссе, беспрекословно продававшая ему бутылки водки в любое время и в любом количестве, что было невероятным в ту суровую пору непримиримой горбачёвской борьбы с алкоголем. Команда же хоть его и боялась, но пить всё равно не бросала. В общем, колоритный Михеич, с его критическим складом ума и независимостью в суждениях, явно не вписывался в современную действительность, и вопрос о его почётной отставке постоянно витал в прокуренном штабном воздухе.

Из наиболее выдающихся личностей на «Россошанске» следует отметить и двух дам, нёсших службу в качестве буфетчицы и кока. Одна из них, Люба, была якуткой и по причине свирепого характера и привычки метко швыряться тарелками носила прозвище Злой дух Ямбуя, вторая, Катя, была известна как Бони-М – из-за выраженного портретного сходства с солисткой этого ансамбля. Девицы красотой не блистали, были незамужними, и хотя от отсутствия мужского внимания не страдали, частенько ссорились на почве неразделённой любви к боцману с применением камбузного инвентаря и крепких выражений. Правда, всё заканчивалось взаимными рыданиями на груди и очередным громким подтверждением факта, что «все мужики – сволочи».

В описываемое мною время на этом славном судне исполнял обязанности старпома второй помощник Слава, в прошлом аспирант ДВВИМУ[29], списанный с океанского танкера-заправщика «Алатырь» из-за недельного запоя, произошедшего на почве развода с горячо любимой, но крепко загулявшей женой. Понятная, в общем, житейская ситуация была раздута сверхбдительными (от скуки) офицерами политотдела бригады до уровня общефлотского ЧП и подана под соответствующим соусом комбригу. Тот, недолго думая, рубанул сплеча – лишил Славу визы на год и, вкатив «строгача», отправил штурманца на «Россошанск». Комбриг Завьялов, старый морской волк, опытными штурманами не разбрасывался и увольнять никого и никогда не спешил.

В результате мягкий и интеллигентный Слава терзался теперь угрызениями совести о безвозвратно загубленной молодой жизни и практически не вылезал из своей тесной каюты, предаваясь запойному чтению и философским рассуждениям о смысле бытия. Всем своим видом он являл разительный контраст с экипажем и напоминал юнгу Джима Хокинса в команде пиратской шхуны «Ис-паньола» из «Острова сокровищ» Стивенсона.

Команда к нему относилась с повышенным вниманием, как к неизлечимо больному, а буфетчица Люба всегда ставила ему самую большую порцию и, скрестив руки на груди, смотрела на него ласковым материнским взглядом. Особенно шокировало экипаж его уставное обращение на «вы» и по фамилии, отчего любой матрос сразу впадал в состояние, близкое к ступору, и долго не мог уяснить сути приказа. Боцману для ясности приходилось делать краткий перевод на общепринятый морской сленг.

Было воскресенье, стояла великолепная солнечная осенняя приморская погода, мелкие волны еле слышно плескались у бортов, посылая в иллюминаторы солнечные зайчики. Над бухтой гомонили чайки, по пирсу, лениво переваливаясь, топали строевым шагом молодые матросы из бригады ракетных катеров, всем своим видом демонстрируя стойкое морское отвращение к