Девочка на шаре - Вадим Иванович Фадин

Павельев ничего не знал ни о ком в редакции. То, что Алина Георгиевна петербурженка, оказалось для него почти откровением: удобно было считать, что все тут, как и он сам, выходцы из Москвы.

– Кстати, Никита Евгеньевич, вам не нужно ли передать что – нибудь?. – Некому.

– А вы сами – бываете в России?

Он не бывал (и не страдал от этого), беспаспортный беглец, не мог бывать.

Если на него иногда и находила тоска, то не по разорённому гнезду, а по местам детства – вместе с оным и сгинувшим; другие, связанные с его зрелой жизнью, стали Павельеву безразличны, оттого что он, если обращался к ним мыслью, то сперва неизменно вспоминал не те, где ему когда – то было хорошо, а невзрачный тесный кабинет, в котором с ним беседовал следователь – да, беседовал, тихо, спокойно, а Ника, потный от страха, ожидал неминуемого перехода к более серьёзному этапу, догадываясь, что ему пока ещё не сочинили нужного дела – его нынешнее выглядело всего лишь ничтожным наброском, даже не стоило допросов: подумаешь, анекдот, – а когда сочинят и подберут сообщников, тогда – то всё и начнётся. Прав он был или нет, осталось неизвестным: он, к счастью, не дождался разгадки. Но теперь всё московское стало для него связанным с этим липким страхом, и он не верил рассказам о переменах к добру, зная, что не могло кануть в небытие, отпустив на вольные хлеба мастеров своего дела, известное всем ведомство.

Он не мог и не хотел бывать в России, и вдруг, после вопроса Алины Георгиевны, вспомнил дачу, которую семья однажды снимала в Заго-рянке. Хозяйкой была одинокая учительница музыки, вдова полярного лётчика, и десятилетнему Нике нравились и её рассказы о приключениях мужа, и то, что она, когда родители Ники оба уезжали в город, не очень строго отсчитывала положенные ему часы занятий за пианино; эту дачу и выбрали только из – за инструмента. Вот куда он захотел сейчас попасть, посмотреть на аккуратный домик с русской печью, так ни разу при Нике и не топившейся, на крохотный ухоженный участок – если всё это ещё существовало (он с улыбкой вспомнил, как не раз утверждал, что не скучает ни по каким подмосковным местам, – и не кривил душой; сейчас же перед ним словно бы приоткрылось крохотное окошечко, зимняя форточка, впустившая припрятанное впечатление). Прошлое было достижимо труднее, нежели наступающие дни.

– Не бываю, – ответил он Алине Георгиевне. – Я нелегал. Был нелегалом.

– Я могу вам помочь? – откликнулась она. – Может быть, нам стоит поговорить?

Ника был тронут искренней готовностью, прозвучавшей в её голосе; поговорить стоило, но разговор был бы долгим.

– У меня сегодня уроки, – сказал он с сожалением. – Волка ноги кормят.

На сей раз это были уроки не музыки, а немецкого. На счастье Павельева, шестимесячные курсы для эмигрантов языку не научали, отчего некоторые из выпускников, отчаявшись, обращались потом к нему – и через те же полгода говорили уже сносно.

– Итак, немецкий, музыка, это ваше кафе – кое – что вы зарабатываете. А перспективы?

– А перспектив нету. Что было, то и будет. Если повезёт.

В наступающих годах пока не просматривалось никаких радужных далей, но Павельев был бы не против, когда бы там всего лишь сохранилась неизменною поднадоевшая повседневность. Вместе с тем ясно было, что кафе рано или поздно закроется, а поток эмиграции постепенно иссякнет, и ему придётся жить на пособие, отнюдь не бедствуя, конечно, но с горечью сознавая свою ненужность (то, что учить детей музыке будут всегда, он пока осторожно выносил за скобки). Так пройдёт несколько – немного – десятилетий, а потом его похоронят за государственный счёт.

Распрощавшись сейчас с Алиной Георгиевной, он пожалел, что не попросил её навести дальнейшие справки о Фефилове; его интересовало не как тот жил, а осталась ли родня. Это нужно было ему самому, чтобы как – то примериться к собственному – он надеялся, что далёкому – будущему: у него – то не было здесь никого, и никого не удавалось завести; случись что, некому было бы прийти на кладбище. Могила скоро заросла бы, а потом и дождалась нового хозяина.

Подобные мысли посещали Нику нечасто. «Уж не Алина ли виною?» – подумал он.

Ещё наверху, на балконе, Алина Георгиевна, улучив момент, спросила Павельева о его женщинах – так не обидно и осторожно, что он сразу даже не понял, о чём идёт речь, а поняв – не знал, что ответить. С женой он развёлся до бегства, в Германии же почувствовал себя, в своих летах и положении, никому не нужным: получатели пособия были в глазах обывателей людьми дна. Несколько лет назад ему, правда, случилось сблизиться со студенткой университета. Невзрачная и неухоженная, она была ему почти безразлична, и он словно со стороны наблюдал за развитием романа – куда повернёт, девушка же взяла уверенный курс на замужество (и её отец, судя по всему, намеревался пристроить будущего зятя в своей фирме). Всё решил незначительный случай. У Ники тогда шла дурная полоса: ведомство по делам иностранцев предъявило странные претензии, одновременно он потерял нескольких учеников, потом ошпарил кипятком ногу; сговариваясь однажды со своей Гудрун о встрече, он сказал ей, как близкому человеку, в надежде на сочувствие:

– Знаешь, у меня сейчас серьёзные проблемы…

– Вот когда не будет проблем, тогда и приходи, – равнодушно ответила она.

Проблем в своё время не стало, однако Ника не пришёл никогда.

Эту историю он не рассказывал никому, не стал и – Алине Георгиевне.

Глядя ей вослед, Ника подумал, что стоило бы проводить её хотя бы до следующей станции подземки: время ещё оставалось, а ясная нежаркая погода была идеальной для прогулок. «Знай меру, – опомнившись, одёрнул он себя, поворачивая в свою сторону. – Твоя тоска – это твоя забота». Так и не спустившись в метро, он дошёл до места, а после урока так же, не торопясь – и до своего кафе, всё равно оказавшись там чуть раньше, чем нужно. Гостей, пока ещё немногочисленных, обслуживал, по случаю пятницы, муж Марины, Володя (Вольдемар, конечно), в другие дни появлявшийся лишь поздним вечером.

– Когда же мы с вами покатим? – первым делом поинтересовался тот, напоминая о своём приглашении в поездку на море. – Скоро осень.