Человек на минбаре. Образ мусульманского лидера в татарской и турецкой литературах (конец ХIХ – первая треть ХХ в.) - Альфина Тагировна Сибгатуллина

Р. Гюлендам считает, что в турецком романе кемалистского периода в большинстве случаев человек религии (дин адамы), который стремится устроить свою жизнь по религиозным принципам, описан недостаточно реалистично. Особенно это заметно в «деревенской прозе», где главной темой является национально-освободительная война. Деревенские романы и те произведения, в которых говорится о периоде национально-освободительного движения, за некоторым исключением, направлены против религии, мусульманских ценностей, религиозного человека или представителя духовенства. Их обвинение и даже очернение постепенно принимает тотальный характер: персонажи, пострадавшие от несправедливости и обмана, являются простыми сельчанами, которые не уделяют достаточного внимания исламу, именно люди религии или истинно верующие приносят окружающим страдания и беды, являются причиной их разочарования в вере. Вместо изображения типического в индивидуальном, что является определяющим свойством реалистического художественного образа, эти писатели показывали типическое в отвлечении от индивидуального, создавая образы-схемы, имеющие в значительной степени условный характер. Причины этого, по мнению Р. Гюлендама, надо искать в идеологическом подходе писателей к проблеме[236], в стремлении показать целое через частичное.

На этом фоне выделяется роман Р.Н. Гюнтекина «Зеленая ночь», в котором проявилась установка на изображение героя, идущего путем личностного самосознания и осознания себя в мире, представление ряда типических лиц и создание картин, в фокусе которых оказались социальные, общественные и религиозные организации и коллективные персонажи. Герой и эпоха вписаны в единую картину мира. Воссоздаваемый в романе этап национальной истории, фазис общественного развития предстают как преломление некоего всемирно-исторического кризиса. Изнутри многомерной структуры романа вырастает символический подтекст, объединяющий разные сферы и начала бытия. Наряду с символизацией здесь действует и такая характерная для идеологического романа сила художественной интеграции, как ощутимость духовного присутствия автора, личностного авторского пафоса.

В республиканской Турции религиозность постепенно загонялась на периферию и стала ограничиваться личной бытовой сферой жизни человека. В рассказе турецкого писателя Бекира Сыткы Кунта (1905–1959) «В старую деревню новый имам» ярко отразилось изменение отношения к имаму в обществе и сужение его обязанностей. Представитель религии – имам – ассоциируется лишь… со смертью, с похоронным обрядом[237]:

Муртеза-эфенди, старый имам деревни, приказал долго жить!

Крестьяне на его похоронах поохали, поахали, некоторым даже взгрустнулось, и на глазах у них слезы блеснули: жалко ведь! Когда же возвращались с кладбища, вздохнули свободно, словно тяжкий груз свалился с плеч.

Никто не знал, сколько ему лет. Еще когда были живы отцы тех крестьян, которым теперь по 50–60 лет, Муртеза-эфенди уже был имамом деревни. Поэтому в каждом деле его слово было законом. Сказал, значит, сказал. Даже высокое начальство в городе – слава о нем дошла и туда – не перечило ему.

Главной заботой Муртеза-эфенди – даже не заботой, его работой, его единственным занятием, целью его жизни – было заставить крестьян молиться и соблюдать намаз. Мыслимое ли это дело! Крестьянам и без того было туго. И им, чтобы отвертеться, приходилось лгать: они, дескать, уже совершили намаз в поле, в саду, на винограднике, у ручья. Словом, старались обмануть имама. Но разве можно провести Муртеза-эфенди?! Трудно, но иногда удавалось. И тогда он ворчал: за молитву всей общиной бог, мол, воздаст сторицей…

Обходит он, бывало, деревню, распустив полы своего джуббэ (длинное верхнее платье – А.С.), и как только навстречу попадется кто-нибудь из крестьян, уклонившихся от намаза, он прищуривает один глаз, другой, полный гнева, устремляет на свою жертву и напускается на нее, как на кошку, пролившую молоко:

– Реджеб, сегодня я снова не видел тебя на намазе. Послушай, ты совсем забыл Аллаха. Завтра на том свете и в судный день, что ты скажешь, а? Что ответишь Мюнкюру и Некиру (ангелы смерти, допрашивающие души умерших – А.С.)…

…О господи, и надоел же этот имам… Да разве только это… всюду совал свой нос: вино в деревне делать не позволял, в брачные дела вмешивался, в дела зяката тоже – у кого было сорок коз, одну прямо из рук вырывал. (Зякат – одна сороковая часть имущества и доходов, поступающая по предписанию Корана на милостыню бедным – А.С.)

…И после его смерти крестьяне совсем не спешили избрать нового имама. Деревня некоторое время оставалось без него, но не долго. Когда «благородная мечеть» с деревянным минаретом оказалась без имама, без молящихся, в тиши и безмолвии, седобородые старцы заскучали и стали частенько поговаривать об этом. Ну, а если завтра – да продлится жизнь отцов деревни – умрет вдруг кто-нибудь из них, кто тогда обмоет покойника, завернет его в саван, прочитает над ним молитву?

Да, деревне нужен, нужен имам.

(Пер. И.В. Кормушина)

Заключение

Основной культурообразующей силой для татарской и турецкой литератур является ислам. Те особенности этих литератур, которые принято определять как «национальное своеобразие», «национальная самобытность», «национальные традиции», вытекают из мусульманского образа мира, исламского мировоззрения. С лежащими в основе ислама гуманистическими принципами – верой, сочувствием, человечностью, стремлением к добру, справедливости, чистоте, истине и т. д. – связаны устойчивые формы национальных культур, нравственно художественная топика, общая для татарских и турецких писателей. Влияние религии на литературу наиболее наглядно проявляется на уровне образной структуры произведений, прежде всего в изображении служителей культа.

Исследуя образ мусульманского деятеля в татарской и турецкой литературах, мы пришли к следующим выводам. Для писателей, представляющих эти национальные литературы, одинаково важны определенные свойства духовного лица: 1) его моральный облик, человеческие качества, 2) религиозные знания и следование принципам ислама в жизни, 3) политическая активность, стремление к реформированию общества.

Образ мусульманского лидера в татарской и турецкой литературах предстает в двух аспектах, связанных с двумя тенденциями историко-литературного процесса: утверждающей, отражающей идеальный образ мусульманского лидера в понимании татарских и османских писателей и поэтов рубежа веков, и критической, направленной на обличение существующих в то время негативных явлений в мусульманском обществе и некоторых представителей культа, отошедших от истинных принципов ислама. Первая тенденция восходит к архетипу совершенного человека, идеальной личности («камил инсан»). Вторая традиция вырастает на основе формирующихся в творческом методе писателей реалистических принципов и приемов художественного изображения.

Соответственно образ религиозного деятеля воплощается в произведениях двух типов: жанрах, выражающих максимальную степень положительной оценки, и жанрах отрицания или сатирических.

В элегиях (марсиях), посвященных Марджани, З. Расулеву и др., создается образ человека бескорыстного, искушенного в науках, познавшего глубины слова Божьего, стремящегося к просветительской деятельности и на практике претворяющего в жизнь идею служения народу, нации. Такой тип религиозного деятеля поэтизируется в литературе и становится нравственным идеалом эпохи. В поэтике