Доктор Вера. Анюта - Борис Николаевич Полевой

– Вера Николаевна, матушка, бежит Прусак-то! И койки, басурман, не взял.

Смотрю на нее, ничего не понимаю. И выясняется: дошли они до того больного, у которого с утра сыпь. «То есть тиф?» – спрашивает Прусак, со страхом глядя на его воспаленное, точно бы клюквой осыпанное лицо, шею, грудь. Тетя Феня проста-проста, а тут сообразила, что он тифа боится. «Да, батюшка, тиф, он и есть. Послал нам господь новое наказание. Тут и еще имеются…»

– А Прусак-то как от койки отскочит, кричит солдатам: «Вег, вег», – что-то им там еще. Теперь они у двери топчутся, вы уж им про тиф подтвердите. Уйдут, истинный бог, уйдут!

Едва я успела подняться и надеть халат, как отлетела простыня и появился Прусак. Ох, этот его нос! Ну до чего же он выразителен. От страха он просто дергается.

– Докторка Трешников, – застрекотал он на своей сборной славянской тарабарщине, – тифус!

– Это еще не известно, – сказала я осторожно. – Это мы выясним через три дня, когда болезнь определится.

Прусак зачастил по-немецки. Я поняла только: «руссише швайн» и потом «карантин». С криком «карантин» он устремился к выходу, спасаясь будто от огня и гоня перед собою своих солдат, которым слово «тифус» было, как видно, тоже известно.

Словом, койки остались у нас. Сейчас больные их разбирают и возвращают на прежние места. Все ликуют: хорошо, прекрасно, здорово надули немцев! А у меня на душе беспокойно. Ну как тут не пойти к Сухохлебову! Он уже все, конечно, знал и к происшествию, как мне сначала показалось, отнесся философски.

– Хуже, думаю, от этого не будет. Доспим, по крайней мере, свой госпитальный срок на койках. И барон, вероятно, лишит нас своего общества. Он очень брезгливый господин. Но мы с вами, Вера, ничего от этого не потеряем… Это действительно крапивница, а не сыпной тиф? Они так похожи?

– В этой стадии похожи. Я и сама сначала подумала – тиф. Но более опытный врач, конечно, имея показания, легко определит…

– Будем надеяться, что опытному немецкому врачу не до нас…

Как хорошо рядом с этим человеком! Вот уткнуть бы сейчас лицо ему в плечо и хоть несколько минут ни о чем не думать, зная, что этот человек подумает и решит за тебя.

И вдруг:

– Товарищ полковник, старшина Мудрик прибыл для доклада.

Володя! Ну конечно же, он. Но какой-то совершенно преображенный. Исчезла каракулевая растительность. Только по голосу, пожалуй, и можно узнать в этом совсем молодом парне Мудрика, к которому мы привыкли. Ну, да еще, пожалуй, потому, что белки глаз у него белеют, как у лошади.

– Доктор, масса извинений, но мне с полковником тет-на-тет.

– Василий, мне уйти?

Черные глаза Мудрика удивленно сощурились.

– Докладывайте, Мудрик, – твердо произносит Сухохлебов.

– Я о сегодняшнем фейерверке.

– Я знаю, докладывайте. Вера тоже все знает.

– Еще бы… Эх, доктор Вера, этот штадткомендант должен за вас своему немецкому богу молиться. Кабы вы рядом с ним не стояли, залепил бы я ему такой флик-фляк, что его лопатой бы потом собирали. Видели? Как, неплохой аттракцион? Школьно сработано? – И вдруг, сразу посерьезнев и став от этого старше, как-то очень хорошо сказал: – Умер наш комиссар Синицын. Избитого, связанного, они его привели, орлом стоял. Орлом и умер…

Так вот кто был этот человек в толстовке… А ведь и верно, что-то в нем орлиное… Вот кто бросил гранаты. Постойте, постойте, а эта ночь под рождество? Слова Ланской о бородаче, которого она видела в окне… «Есть в народе слух ужасный: говорят, что каждый год…»

– Так тогда в их клуб тоже вы?

– Говорить? – спрашивает Мудрик Василия.

– Говорите.

– Каюсь, я. Было такое дело. Товарищ полковник, разрешите общнуться с народом? Фю-фю-фью-у!

Но Антонина уже стояла в дверях. Она даже была в пальто. Косилась на меня ревнивым взглядом. Мудрик потоптался, помедлил, потом резко повернулся.

– Пошли, Антон. Наша с тобой арена тринадцать метров в диаметре… Такая уж у меня судьба – всю жизнь заполнять паузы.

Они ушли, и мне почему-то стало жаль Мудрика.

– Что с ним, Василий?

Сухохлебов улыбнулся, улыбнулся глазами, лицом, морщинками, а рот остался неподвижным. Эта странная улыбка как-то очень его молодит. Густо обросший платиновой щетиной, он старик и старик. Но вот улыбнется – и сквозь эту его запущенную внешность, как сквозь грим, вдруг проглянет какой-то другой, неизвестный мне, крепкий и сильный человек. Последние дни он чувствует себя лучше, боли в позвоночнике прекратились, ходит прямо. А вот сейчас улыбнулся – и хоть из госпиталя выписывай.

– Что с Мудриком?

– А вы, Вера, не догадываетесь? – Глаза смотрели хитро. – Вот и видно, что вы не психиатр, а хирург. А ведь хирурги – народ грубый, им бы только скальпелем раз-раз – и сердце на ладони.

– Нет, серьезно!.. Он сказал, заполняет какие-то там паузы…

– Они ведь с Антониной циркачи. Это их жаргон. А насчет пауз – есть такие артисты-неудачники. Их выпускают на арену, чтобы публика не скучала. Пока меняют реквизит. Если повезет, они заменяют не вышедшего на работу артиста… Я вот тоже сейчас в некотором роде заполняю паузы.

– Вы – неудачник?

– В известном смысле… И по своей вине. Только по своей вине.

Он заполняет паузы! Какая чепуха! Даже когда его принесли, неподвижного, сломленного страшной контузией, когда у него живы были одни глаза, он все равно сразу же стал душой всего нашего госпиталя… Паузы… О каких паузах речь? В такой жизни вообще не бывает пауз.

Но высказать всего этого я ему не успела. В соседней палате возбужденно заговорили. Какая-то женщина вскрикнула рыдающим голосом. Что там еще? Но уже бежала взволнованная Антонина.

– Не выпускают.

– Кто? Кого?

– Там наверху. Они повесили какой-то желтый флаг. Часовой ходит, уставил автомат: «цурюк» – и все.

Мудрик стоял у нее за спиной.

– Точно, – подтвердил он.

Василий подтянулся, сосредоточился.

– Значит, заперли, – задумчиво, будто взвешивая происшедшее, произнес он. – Желтый флаг – это строгий карантин. Мы под карантином. Это, конечно, по поводу сыпного тифа. – Он задумался. – Тифа нет, это ясно. Это ведь легко доказывается? Так, Вера?

Я кивнула. Любой настоящий медицинский эксперт подтвердит. Ах, черт, угораздило меня дать Прусаку такой повод. И все тетя Феня – «боятся», «страшатся», «бегут». Вот, пожалуйста, сбежали.

– Допустим, нам удастся пригласить того, ну, которого вы зовете Толстолобиком, если он, конечно, еще уцелел… Докажем, что ложная тревога, – продолжал все тем же взвешивающим тоном Василий. – Но надо ли? Немецкая армия нас сейчас охраняет. Может быть, это нам выгодно?

– Выгодно, пока он к нам газ не пустил, – ворвался в разговор Мудрик. – Помните тот госпиталь, который мы под Великими Луками отбили? Ни одного живого, одни жмурики. Помнишь, Антон?

Что это? Огромная наша Антонина плачет?

– Это у них запросто. Тиф, а раз так, они, вон как тетка Федосья говорит, «рассердился на блох – и всю шубу в печь». – Мудрик усмехнулся, искоса, по-лошадиному сверкнув белками. – Товарищ полковник, прикажите часового снять. Это раз плюнуть, про мой ход они не знают… Антон, прекрати, не разводи сырость.

В палате такая тишина, что слышно, как из рукомойника каплет вода. Все затихли, слушают. Понимают: сейчас решается наша судьба. И как хорошо, что решает ее этот умный, спокойный, опытный человек, а не я, ничего не понимающая в этих делах.

– Разрешите? Момент, бац – и нет старушки.

– Не разрешаю, – произносит Василий и продолжает вслух обсуждать. – Разбегаться? Нет, не получится. Лежачих не унести. Много женщин. Дети… Нет, это не годится. – Он думает, и сухое лицо его становится все спокойнее. – Тут этот второй выход через завал, ну, по которому вы лазите, Мудрик.

– Я-то пролезаю, а Антон вон и кулака не просунет.

– А если завал разобрать? Расчистить, сколько можно… на всякий случай. Мудрик, разведайте и доложите…

– Есть разведать, товарищ полковник, а только бы…

– Исполняйте.

Ну, ясно уж, все, кто может ходить, собрались. Известие о новой неожиданной опасности само согнало их к койке Василия. Как-то