Знакомьтесь, литература! От Античности до Шекспира - Константин Александрович Образцов

царя Креона. Медея родила мужу двух сыновей, и все шло неплохо до тех пор, пока Ясон не решил оставить детей и супругу, чтобы жениться на очаровательной юной дочери Креона, царевне Главке. Царь был рад породниться со знаменитым героем, победителем драконов и чудищ, добывшим Золотое руно. Ясону это брак давал статус и реальную перспективу стать владыкой Коринфа после смерти Креона.

Довольно легкомысленный план, когда твоя бывшая — колдунья с бешеной страстной натурой, бросившая ради тебя отца, родину, совершившая несколько жестоких убийств, в том числе и родного брата.

В прологе трагедии нас вводит в курс дела старая кормилица детей Медеи, одна из тех прекрасных литературных нянь, образы которых от Эвриклеи в «Одиссее» до Филипьевны в «Евгении Онегине» символизируют мудрость и доброту. Она скорбит об измене Ясона, о тех страданиях, которыми терзается несчастная Медея, и предвидит недоброе:

  «…я знаю, дух Медеи

  Неукротим и страшен: без борьбы

  Она своим врагам не покорится»[41].

Сыновья Медеи возвращаются со спортивных занятий. Их сопровождает раб-воспитатель[42], который приносит еще более тяжелую весть: Креон принял решение изгнать Медею из города вместе с ее детьми — репутация черной ворожеи слишком хорошо всем известна, и рисковать счастьем молодых царь не хочет.

  «Как ужасна безумная воля царей!

  Не легко им обуздывать страсти:

  Слишком много рабов, слишком мало преград», —

философски замечает старая кормилица; у Еврипида вообще персонажи рабов куда в большей степени наделены мыслью и чувством, чем у его старших коллег-драматургов, и роль их не сводится лишь к тому, чтобы заполошно кричать: «Убили! Убили!» в открытых воротах дворца. Вот и здесь рабыня-кормилица с рабом-педагогом ведут неспешный, рассудительный и сочувственный разговор, пока он не прерывается яростным монологом Медеи, узнавшей о предстоящем изгнании. Она вспоминает преданного отца, оставленную родину, убитого брата, в ярости проклинает бывшего мужа и его новую пассию, после чего выдает мощнейший манифест феминизма, написанный и исполненный за две тысячи лет до появления этого слова:

  «Мы, женщины, из всех

  Существ, душой и мыслью одаренных,

  Несчастнейшие: золотом сперва

  Мы покупать должны себе мужей

  Чтобы отдать им в рабство наше тело;

  Потом — и здесь источник злейших бед —

  Великое решается сомненье,

  Каков супруг, — достойный человек,

  Или презренный, ибо от него

  Уйти уже нельзя: развод — бесчестье.

  Так, в мир вступив неведомый, мы вдруг

  Всего, чему нас дома не учили,

  Угадчиками сделаться должны;

  И хорошо, коль все усилья даром

  Не пропадут, коль примет муж ярмо

  Незлобиво, а если нет, — то смерть!

  Супруг, в дому не находя отрады,

  Уйдет к своим ровесникам, к друзьям,

  Чтоб с ними душу облегчить беседой.

  А для жены одна лишь радость — муж.

  Нам говорят, что тихую проводим

  Мы жизнь в домах в то время, как они

  Сражаются за нас на поле брани.

  Но это — ложь: хотела б лучше трижды

  Я под щитом стоять, чем в муках раз

  Дитя родить…».

Не исключено, что во время премьеры именно здесь с одних мест раздались одобрительные крики, с других в актеров полетели оливки и финики, а наблюдающие за представлением архонты положили первые черные камушки в чашу для голосования.

В своем монологе Медея обращается к хору, представляющему горожанок. У Еврипида он служит в основном для диалога с главной героиней, и на протяжении всей трагедии она будет делиться с ним чувствами, мыслями, доверять секреты. Вот и сейчас, уже замышляя недоброе, просит:

  «О, милые, молю вас об одном:

  Коль мщение неверному супругу,

  Отцу невесты, или ей самой

  Устрою, вы меня не выдавайте,

  Молчите! Мы ведь, жены, боязливы

  Во всем другом: вид крови и меча

  Нам нестерпим; но если в брачном ложе,

  В правах жены дерзнуть обидеть нас,

  Тогда наш гнев губителен и страшен!».

И хор обещает не выдавать.

Приходит царь Креон, чтобы лично изгнать из города ее, «колдунью с черными очами», вместе с детьми. Он прямо говорит, что боится Медею, — да и кто, зная хотя бы о половине ее похождений, не испугался бы? К тому же страстная Медея и сама не скрывала своих чувств, во весь голос проклиная на чем стоит свет и Креона, и его дочь, и весь их род, призывая им на голову такие несчастья, какие только могла измыслить ее необузданная натура.

Медея пытается оправдаться: никакая она не колдунья, просто умная, и тут Еврипид, уже выразившийся о правах женщин, устами Медеи высказывается еще и о взаимоотношениях глубинного народа и интеллигенции:

  «Кто предан был науке слишком долго,

  Заслуживает в праздности укор,

  Внушая злость невеждам или зависть.

  Попробуй мысль им новую открыть,

  И у глупцов ты прослывешь безумцем.

  Когда же чернь тебя прославит больше,

  Чем признанных учителей своих,

  То скажут: он опасен для народа…».

Впрочем, Креона эта софистика не убеждает: он справедливо опасается за себя, за город, за дочь, а потому он требует от Медеи убраться из города немедленно. «До ярости не доводи меня!» — предупреждает Креон, но Медея умоляет и просит дать ей еще один день, всего день, чтобы определиться, куда идти и где жить — у меня же дети! Креон уступает, но под страхом смерти предупреждает Медею, чтобы утром ее в Коринфе уже не было.

Мы понимаем, что Медея не смирится; очевидно, что она задумала месть, но что может сделать женщина за один день, особенно, когда все знают, насколько она опасна? Интрига здесь именно в том, как будет реализована месть и удастся ли она, ибо своих намерений от хора Медея не скрывает:

  «Но был глупец так прост,

  Что дал мне день, хотя он мог отказом

  Все замыслы мои разрушить, — день,

  В который мы успеем приготовить

  Три смерти трех изменников — отца

  И дочери, и моего супруга!

  К их гибели немало есть путей,

  Но я еще, о, милые, не знаю,

  Какой избрать: чертоги ли поджечь,

  Где почивать должны жених с невестой;

  Иль, тихо к ложу