Девочка на шаре - Вадим Иванович Фадин

Звонок застал его врасплох. Если перезваниваться поздними вечерами с неблизкими людьми было в этой стране верхом неприличия, то звонки, раздавшиеся после полуночи, могли означать только нечто непоправимое.

Звонила Вебер.

Она начала с оправданий – с того, что, зная, как поздно он приходит домой, была уверена, что не поднимет его с постели. Тон её не был виноватым, а таким напористым, словно она не просила прощения, а настаивала на его необходимости.

– Что – то случилось, – уверенно сказал Павельев.

– По такой погоде вы могли прийти ещё позже!

– Уж не собрались ли вы на ночную прогулку? – спросил он, не потрудившись скрыть насмешки. – Однако и луны что – то не видать.

Он не стал распространяться, сообразив, что не далее как вчера уже говорил ей что – то о лунатиках; не годилось, чтобы она сочла эту тему его излюбленной.

– Луна в последней четверти, – сообщила Вебер.

– Волки, по – моему, воют – на полную.

– Не знаю, не знаю, не знаю. Ника, мне плохо.

Она, однако, не могла сказать, что с ней. Всё, что мог сделать сию секунду Павельев, это вызвать врача, но и тому она не знала бы, на что пожаловаться.

– Ника, мне не кардиолог нужен, не хирург, мне всего лишь страшно, страшно, только страшно. Нет, никто не лезет в окно, не прячется за шторой, не ковыряет отмычкой – это, Ника, не мания преследования, а страх вообще. Чёрное! Я боюсь, что случится нечто ужасное – может, и не со мной. И когда я стараюсь представить себе, что же это такое, то вижу – черноту. Не могу описать: там – не темно, нет, там… там – зрение невозможно! Знаете, говорят: темно, хоть глаз выколи? Я знаю, что вокруг всё залито светом, и читать в состоянии, вот и телефон ваш не ощупью набирала, а ощущение такое, будто и впрямь мне выкололи глаза: чёрный провал.

С ней уже случалось подобное (однажды – в метро), только не такой силы, и всегда при этом рядом был кто – то ещё. Обычно она звала Наташу, но та сегодня уехала с компанией на уик – энд.

– Я зажгла все лампы, включила телевизор и проверила запоры. Только снаружи ведь не жулик с топором…

– Ну хотите, я расскажу вам какое – нибудь приключение, любовную историю или просто пачку крепких анекдотов? Забудьте вы о своих жуликах.

– Слышу, у вас приятная музыка. Вы не спите, а мне не заснуть… Надо же, какой бред. Мне плохо, Ника, придите, прошу.

«Неплохой сюжет из ночной жизни города, – подумал он. – Однако придётся идти».

– Понимаю, как странно это выглядит, – продолжила она, – но… Если честно, я боюсь сойти с ума. Я боюсь: вы понимаете – ночь кругом?

Ночь на дворе – это он понимал, но, не веря её страху, иронизировал про себя, вспоминая детские страшилки: кругом чёрная ночь, а по чёрной – чёрной улице громыхает чёрная – чёрная карета…

– Ну а если вышибать клин клином, – засмеялся он, прерывая неловкую паузу, – то придётся рассказать вам на ночь страшную – страшную сказку. А пока погладьте кошку, это поможет. Я скоро приду.

Утверждая, что любит ночные прогулки, Ника всё – таки никогда не выходил поздней ночью без дела, не позволял себе чудачеств: ни один нормальный человек, говорил он, не пойдёт в два или три часа пополуночи бродить по спящим улицам – разве что решившись на воровские или разбойные дела. В Москве останавливало как раз последнее. В Германии ему хватало пешей, если хотелось, дороги от кафе Марины. Город казался тогда безлюдным: ночная жизнь, разгоравшаяся за дверьми баров и клубов, не выплёскивалась наружу. Скромные кафе и закусочные работали до последнего посетителя; когда Павельев вышел из подъезда, направляясь к Вебер, как раз такой гость, выскочив из пивной, помчался к остановке, где тормозил ночной автобус. Водитель подождал его, засидевшегося, выпустив взамен прехорошенькую девушку, совсем юную. Она пошла в одну сторону, Павельев – в противоположную, с особенным, из – за стука её каблучков, удовольствием осязая уютную пустоту пространства.

Он попытался представить себе, как выглядел бы сейчас на экране: освещённые витрины, скупые лампочки в стеклянных домиках фонарей и безлюдная перспектива, вместившая единственную мужскую фигуру, уходящую вдаль.

У Вебер горел свет, но дверь она не открывала очень долго, Ника даже оглянулся в поисках уличного телефона, потом отошёл, чтобы заглянуть в окно издали, – и только тогда зажужжал замок. Ника ждал, что она встретит его разобранной, в халате, но увидел женщину, одетую, как на выход: в белом пиджаке, в брюках.

Только сейчас он как следует разглядел её жилище: в первый раз он был занят своим поручением и невнимателен, в следующий – застал разгром после набега Наташи и лишь теперь всмотрелся – разочаровавшись, оттого что квартира походила на десятки других, в коих он побывал: случайные, как попало расставленные предметы. Зашторенная ниша вмещала, очевидно, кровать, а в самой комнате разместились фрагмент стенки, кресла с низкими, неудобными спинками, стеклянный журнальный столик, старомодный телевизор. Теперь не любили лишней утвари, он же, считая, что хорошая вещь лишней стать не может, с грустью вспоминал чужие московские комнаты, в которых лелеялась антикварная мебель, вмещавшая в себя и непременный хрусталь, и доставшиеся по наследству фарфоровые чашки, и книги, с трудом добытые в эпоху книжного голода.

Как и в первый раз, Вебер, едва впустив гостя, упала в кресло – но тотчас поднялась, чтобы снять пиджак.

– Я, как пришла, не раздевалась: а вдруг…

– Нужно лечь, – велел он.

– Не нужно: я ведь не засну. По – моему, надо бы как – то действовать, двигаться. Но воля ваша, попробую, и если вдруг получится и вы будете уходить – просто захлопните дверь.

На её лице не читалось признаков ни усталости, ни волнения, однако оно показалось Павельеву почти чёрным. Он не знал, что предпринять – может быть, и в самом деле начать рассказывать байки.

– Но есть же у вас какие – то подруги, – поинтересовался Ника.

– Кто же пойдёт ночью? Мужья, дети – с ними спросонок не разберёшься. Слава Богу, что вы – в двух шагах. Простите уж.

– Да что там… Дело, видимо, серьёзное,