Министр товарища Сталина 2 - Ал Коруд

— Да это в обмен получили с одного из районов. Я же в артели сейчас — мы чугунную и эмалированную посуду делаем. Да много чего ещё. Работа не пыльная: если крутиться, то можно заработать.

Кирилл хохотнул:

— Вот в жизнь не поверю, что ты штампуешь сковородки.

— И правильно, — шустрый парень, смахивающий на пацана, ехидно улыбнулся. — Экспедитором я. Что деньга? Тут носом крутить надо. Где на что обменять. Народ без посуды не может, готов отдать лишок.

— Маслом и салом?

— Хотя бы и так. Откуда у колхозника лишние деньги? А правление за трудодни даст сковородками и тазиками. Все довольны!

— Ушлый ты, брат!

Лоб разлил ещё по одной и достал из сумки вторую бутылку. Аркадий заметил недовольное лицо буфетчицы и прошептал Грише:

— Пиво, что ли, взять? — подорвался Гришаня.

— Да сиди. Потом закажу чего-нибудь, я нынче богатый. Слышно, что от Мишки?

— Ага, — Голиков напрягся: а чего Лоб до сих пор молчал? — Весточку со знакомым послал. Мол, всё получилось, пашет на путине.

— В рыбаки подался. Вот умора!

— Зря так, Аркаша. Он давно хотел, ещё в школе. Это Лоб вместо него на флот попал. Вот Косому и обидно.

Кирилл махнул рукой:

— Что я там на катере и видел? Мы — морская пехота. Только тельниками и отличались. Но Косой — молодец. Пишет, что отработает год, может, пойдёт в загранфлот. Туда сразу не берут.

Григорий махнул стакан водки, закусил и блаженно протянул:

— И пойдёт наш Мишка по миру. Так мы его и видали!

Аркадий отчего-то внезапно напрягся. Было тут некоторая недосказанность.

— В смысле — моряком мир посмотрит?

— Да по-всякому, знаешь.

Григорий неожиданно потерял интерес к разговору. Лоб криво усмехнулся, выбил пробку из бутылки и разъяснил:

— Уйдёт Мишка. Насовсем. Давно мечтал. Был друг — и нет друга. Между нами — океан и границы. Земля же, между прочим, круглая.

До Голикова наконец начало доходить. Сначала ему стало жарко от осознания, затем зябко.

— Да вы что! Вот так просто… говорите.

— А что? Мы давно его знаем. Ты… браток уже проверенный, свой. Не побежишь же…

— Ещё чего! Просто…

Лоб наклонился ближе и прошелестел:

— Ты пойми, Аркаша, мечта у него была с детства. Зурбаган, паруса, чужие земли.

— Да всё проще, Кирюша: нашего Мишку Европа по лбу шибанула. Да ты и сам видел небось, — Григорий повернулся к Голикову, — как там живут. Мы в Австрии стояли. Благодать по округе! А Вена? Опера? Вот честно, уезжать не хотелось. И чего бы так не сделать? Раз мы победили — нас туда, пожить по-человечески на богатом. А этих — к нам, пусть вкалывают и грехи земные замаливают.

— Кто ж такое разрешит?

— Вот так и живём. Им всё, нам — жопа. Нюхай, брат, да смотри не забывайся.

— Да ничего, не наводи тоску. Слюбится.

Лоб и Гришаня переглянулись — улыбки у них были грустные.

— Только не видать этих дней ни тебе, ни мне.

Голиков порывался что-то ответить друзьям резкое, но внезапно осекся. Что он им мог сказать? Видел ведь всё сам, пока домой ехал. Три года прошло, а как вчера. Рухнула их жизнь за войну далеко вниз. И из этой проклятой ямы им ещё долгонько выбираться. Вот есть у человека мечта. Он ощущает себя свободным. Не за это ли, по существу, боролась советская власть? Мысль ему показалась необычайно смелой, и он решил её запить водкой.

— Вот это по-нашему, Аркаша!

Лоб его поддержал. На душе захорошело, и они стали вспоминать жаркие августовские дни. После изгнания гопников-конкурентов дела у Лба пошли наверх, и в конце сезона он неплохо заработал. Голиков также успел поучаствовать и сделать за счёт этого небольшие запасы. Учёба начиналась сложно, и в первые недели ему совершенно некогда было подрабатывать. Это же сколько лет прошло после окончания школы! Иногда он так и засыпал с книжкой в руках. Алла приходила с вечерней смены и, смеясь, укладывала его спать. Но часто они задерживались друг другом, и на сон оставалось не так много. А ведь приходилось ещё тратить время на быт. Хорошо хоть он заготовил достаточно дров в конце лета — им было чем топить. Ели, конечно, что придётся. Но не жаловались. Он привык на фронте обходиться малым, Алла мечтала скорее закончить учёбу. У неё были виды на науку, и её целеустремлённость нравилась Аркадию. Он и сам не желал быть простым инженером на заводе. Будучи военным, постоянно что-то придумывал. Особенно после войны. Но армейское начальство посматривало на его изобретения косо. По их мнению, порядок обязан быть неизменным!

— Не донкихотствуй, пожалуйста, Аркаша.

Они лежали рядом под одеялом, грея друг друга. Печка давно погасла, хилые окна плохо держали тепло. Придётся искать замазку и бумагу и обязательно заняться ими в воскресенье. Иначе в морозы совсем замерзнут.

— А что такое?

— Знаешь, в войну выжило много злых людей. Пока самые добрые погибали на фронте.

Аркадий ответил не сразу.

— Вот и ты рассуждаешь, как…

— Твоя банда?

— Мы не банда.

— Только мне не говори. Я знаю вас больше. Со стороны — чистые головорезы.

Снова в её голосе усталая горечь.

— Будешь чураться моих друзей? У меня больше никаких не осталось. Сгинули, как будто и не было.

— Прости, — Аркадия чмокнули в щёчку, — не буду. Они хорошие. Просто…

— Опалённые. Мы все — опалённые дети войны.

— Тебе бы в писатели идти.

Голиков присел, затем накинул на себя тужурку и двинулся к окну. Там зажёг спичку и прикурил папиросу.

— Ты говоришь, как наш комсомольский секретарь. Я недавно помогал ей со стенгазетой.

— Она… хорошенькая?

— Ну, вроде да. Такая русая коса, и на щеках ямочки.

— Прямо лучше меня? — Алла кокетливо сдвинула одеяло, показав тяжелую грудь и округлое бедро.

— Э… так нечестно! Я же не видел её без одежды.

— Вот ты какой! Хочешь её без одежды!

Они любили шутить на грани приличий по ночам — так разогревались перед ещё одним «заходом». Голиков никогда