Пушкин в Михайловском - Аркадий Моисеевич Гордин

14 марта 1825 года Пушкин пишет Льву: «Перешли же мне проклятую мою рукопись – и давай уничтожать, переписывать и издавать… Элегии мои переписаны – потом послания, потом смесь, потом благословясь и в цензуру». В тот же день рукопись была получена в Михайловском. «Тотчас займусь новым собранием и пришлю тебе», – сообщает Пушкин. А еще через два дня брату и Плетневу: «Брат Лев и брат Плетнев!.. Сегодня отсылаю все мои новые и старые стихи. Я выстирал черное белье наскоро, а новое сшил на живую нитку. Но с вашей помощью надеюсь, что барыня публика меня по щекам не прибьет, как непотребную прачку… Пересчитав посылаемые вам стихотворения, нахожу 60 или около (ибо часть подземным богам непредвидима)».

Предметом особой заботы поэта являлась «наружность» издания. Он пишет: «Печатайте каждую пиэсу на особенном листочке, исправно, чисто, как последнее издание Жуковского и пожалуйста без ~~ и без —*– без = = = вся эта пестрота безобразна и напоминает Азию. Заглавие крупными буквами – и à la ligne[173]. – Но каждую штуку особенно – хоть бы из 4 стихов состоящую – (разве из двух, так можно à la ligne и другую)».

Пушкина раздражала безвкусица или небрежность в любом издании. Он огорчался, обнаруживая опечатку в публикации своих стихов. Когда Кюхельбекер неточно напечатал в «Мнемозине» его стихотворение «Демон», писал брату: «Не стыдно ли Кюхле напечатать ошибочно моего демона! моего демона! после этого он „Верую“ напечатает ошибочно. Не давать ему за то ни Моря, ни капли стихов от меня».

Ему хочется, чтобы издание было украшено виньеткой. «Виньетку бы не худо; даже можно, даже нужно – даже ради Христа, сделайте; а именно: Психея, которая задумалась над цветком… Что, если б волшебная кисть Ф. Толстого… —

Нет! слишком дорога!

А ужесть, как мила!..

К тому же, кроме Уткина[174], ни чей резец не достоин его карандаша».

Плетнев считал это пожелание неосуществимым в данных обстоятельствах и пророчески замечал: «Придет время: тогда не так издадут». «Стихотворения Александра Пушкина» вышли без виньетки, в скромном простом оформлении, но, как и другие его книги, оформлены со вкусом – обложка, обрамленная орнаментом, хороший четкий шрифт, свободное расположение текста.

С большой заинтересованностью следил поэт за ходом издания «Стихотворений». В письмах брату и Плетневу он подробно излагал свои требования к предисловию, сообщал об изменениях плана, дополнениях и поправках.

Книга была разрешена к печати цензором Бируковым в начале октября и вышла из печати 30 декабря. В предисловии говорилось, что публикуемые стихотворения охватывают «первое десятилетие авторской жизни поэта». Действительно, самое раннее из них помечено 1815 годом («Лицинию»), а последние – 1825-м («Сожженное письмо», «Желание славы», «Андрей Шенье»). Естественно, многие стихотворения не вошли в книгу или подверглись значительным изменениям как по соображениям эстетическим, так и цензурным. Весь состав сборника был поделен на пять разделов: «Элегии», «Разные стихотворения», «Эпиграммы и надписи», «Подражания древним», «Послания». Особый, шестой, раздел составили «Подражания Корану».

Получив первые экземпляры в январе нового, 1826 года, Пушкин благодарил Плетнева: «Душа моя, спасибо за Стихотворения Александра Пушкина, издание очень мило; кое-где ошибки, это в фальшь не ставится. Еще раз благодарю сердечно и обнимаю дружески».

При тираже 1200 экземпляров гонорар Пушкина составил более 8 тысяч рублей. Весь тираж разошелся менее чем в два месяца. Так же быстро он разошелся бы, если бы был в два-три раза больше. Плетнев с радостью сообщал об успехе издания, присоединяя к этому скрупулезный финансовый отчет. Подробные «рапорты», которые присылал Плетнев Пушкину после каждой изданной им книги поэта, – замечательные документы, свидетельствующие о состоянии издательского дела в России тех лет и подтверждающие справедливость слов издателя: «…работа у нас не дремлет, когда дело идет о твоих стихах. Все жаждут».

Предложения на издание его сочинений, одно заманчивее другого, поступали Пушкину от книготорговцев обеих столиц. Московский книготорговец С. И. Селивановский предлагал за второе издание трех поэм («Руслана и Людмилы», «Кавказского пленника» и «Бахчисарайского фонтана») 12 тысяч. Петербуржцы тоже за ценой не стояли. И. И. Заикин предлагал за переиздание «Стихотворений» не меньше, чем Селивановский, а И. В. Слёнин за «Онегина» – сколько угодно. Однако Пушкин не торопился с ответом.

Свои проекты обширной издательской деятельности развивали Вяземский и Плетнев. Последний приводил точные расчеты, убедительно доказывающие возможность за короткий срок получить чистой прибыли 50 тысяч.

Возможно, Пушкин принял бы это предложение, если бы декабрьские события в Петербурге не отвлекли его внимания к другим планам, в другую сферу.

«Стихотворения», как и первая глава «Онегина», вызвали живейшие отклики в обществе и в печати. Имя Пушкина было у всех на устах. Ни одна газетная или журнальная статья, посвященная текущей литературе, не обходилась без отклика на новые сочинения Пушкина. Отклики были различные. Но первая глава «Онегина» и «Стихотворения» были доброжелательно встречены и читателями, и критикой. Только самые закоренелые архаисты высказывали свое недовольство.

Пушкин проявлял живой интерес к тому, что говорят и пишут о нем в столицах. «Читал объявление об Онегине в Пчеле: жду шума… – писал он брату. – Опиши о впечатлении, им произведенном»; «Шумит ли Онегин?..».

Заслуживает внимания тот факт, что иногда в журналах появлялись сообщения и отзывы о произведениях Пушкина, которые еще не были опубликованы, например о поэме «Цыганы».

Литературные споры

Поэта интересовало все, что происходило в литературной жизни вообще. Этот жадный интерес – едва ли не в каждом письме. «По журналам вижу необыкновенное брожение мыслей; это предвещает перемену министерства на Парнасе»; «Что полярные господа?»; «Что Баратынский?»; «Что мой Кюхля, за которого я стражду, но все люблю?»; «Видел ли ты Николая Михайловича [Карамзина]? Идет ли вперед История?»; «Воейков не напроказил ли чего-нибудь?..». Сам он активно вмешивался в литературную жизнь, пользуясь для этого и стихами, и статьями, и перепиской.

Подчас попутно оброненная им в письме мысль, лаконичная острая оценка новой книги или журнальной публикации давали его адресатам больше для понимания того или иного литературного явления, чем пространная статья какого-нибудь присяжного критика. Таковы пушкинские оценки отдельных произведений Рылеева, Бестужева, Кюхельбекера, Вяземского, Козлова…

Эти оценки предельно доброжелательны, снисходительны, когда дело не касалось вопросов принципиальных. Так, поэт тепло отзывается о некоторых не особенно высокого достоинства произведениях Н. И. Хмельницкого, А. Е. Измайлова, П. И. Шаликова. Но когда речь шла о чем-то принципиально важном, он был бескомпромиссно прям, даже