Красное вино - Франтишек Гечко

— Мама, мамочка, ушко болит…

Это такое ужасное чувство — оно равно смерти. Будто железные клещи сжимаются в материнской груди. Все тяготы, что с малых лет ложились бременем на плечи Кристины, теперь будто бросились в ноги. Она едва в состоянии двигаться — так пугает ее вид ребенка, который прижал обе ладошки к правой стороне головы, повязанной платком, и, раскачиваясь в кроватке, скрипит зубками. Кристина знает, что это такое — «ушко болит». У нее тоже нарывало когда-то в правом ухе… Боль, которой нет конца…

Она берет на руки тихо плачущую девочку. Та обвивает шею матери маленькими ручками, тесно прижимает головку к ее голове. Скрип маленьких зубок проникает в самый мозг Кристины, и ей кажется, будто где-то трещат, ломаясь, кости…

Пришел Марек из школы, положил сумку. Веселый, говорливый. Но Кристина не уделяет ему обычного внимания. Не спрашивает, что сегодня учили, и смотрит на сына, как на чужого. Мальчик быстро понял, что надо сесть за стол и сидеть тихо-тихо.

Вошел и Урбан. Загорелые руки-клешни устало повисли вдоль тела. Жена носит по комнате Магдаленку, как-то странно приникшую к ее голове. Увидев мужа, Кристина тихо заплакала. Муж бледнеет, застывает на месте. Еле выговаривает:

— Что с ней стряслось?

Услыхав голос отца, девочка захныкала. Кристина высвободила правую руку, утерла глаза концом передника.

— Подержи ее немного, я соли согрею, надо к ушку приложить.

Урбан понял. Он помнит, как рассказывала Кристина о боли в ухе — единственной болезни, о которой она вспоминала с ужасом.

За ночь ухо воспаляется, и под утро девочка кричит уже без перерыва. Никто в доме не спит. Близнецы, напившись Кристининого молока, разжиженного тяжким горем, тоже раскричались, и их ничем не унять. Марек, страдая, сидит в кровати. В комнате стоит керосиновый чад от лампы, горящей с самого вечера. Урбан одевается.

— Пойду за доктором! — грустно объявляет он.

Он ждет, что скажет Кристина, но у нее уже нет слов. Быть может, она даже не поняла, что он сказал. Не верится ей, что доктор сумеет помочь. Только когда дочка вдруг встает в постели, приникает к стене, прямо под образом пражского младенца Иисуса, и, даже не охнув, принимается ноготками скрести стену, как бы для того, чтоб уцепиться, полезть вверх, — Кристина закричала нечеловеческим голосом:

— Да беги же! Как можешь ты смотреть на такие муки!

Ребенок падает на кровать, корчится, воет от боли.

Лошади в Волчиндоле есть только у Большого Сильвестра. Урбан, выйдя из дому, побежал было к дороге, усаженной сиренью, но тотчас сообразил — напрасно он будет просить там. Тогда он машинально повернулся и побежал обратно — мимо Бараньего Лба, мимо Воловьих Хребтов, Новыми и Черешневыми Виноградниками, через Малую и Старую Рощу, через Чертову Пасть, по глубокой мартовской грязи, — к мосту над Паршивой речкой. Его подхлестывало глубочайшее отчаяние, какое он когда-либо испытывал. Гоштаки миновал, даже не подумав постучать в чьи-либо двери, — знал: ни в одном гоштачском дворе лошадей нет. А он должен доставить доктора как можно скорее; и надо просить там, где, помимо лошадей, есть и бричка. В Зеленой Мисе — три дома, где есть и то и другое: мельница, Жадный Вол и Габджа. Урбан помчался к мельнице, постукивавшей в проулке, что отделяет Гоштаки от Местечка; изгибаясь дугой, тут ползет мельничный водослив. Пришлось подождать, пока разбудят хозяина. Мельник, по фамилии Хомистек, сказал, что он бы охотно дал, да правый пристяжный у него расковался. Поняв, что задерживаться тут незачем, Урбан бросился к дому Жадного Вола. Тот уже встал и, расхаживая по конюшне, ворчал на работников. Он тоже помог бы с удовольствием, да переднее колесо брички отдал кузнецу, а легкая повозка с товаром отправляется в Святой Копчек — там у Вола филиал. И вообще, он очень удивляется, почему Урбан не заглянет к отцу.

Не помнил Урбан, как снова очутился на улице, не понимал, зачем ноги несут его к дому, в котором он родился. Он только злобно стискивал зубы, потому что был уверен — переднее колесо брички Жадного Вола в полном порядке. Ноги дрожат у Урбана, он знает, что ничего хорошего у отца не выпросит. На крыльце помедлил. Страшно было постучать. Он не был в родительском доме с того самого дня, как покинул его. Жгучее чувство стыда захлестнуло Урбана. Мозг лихорадочно работал, сердце скакало как бешеное. На лбу выступили капли холодного пота. Постучал. И второй раз. И третий. Залаяла собака, со двора послышались шаркающие шаги. Шел отец.

Урбан не успел поздороваться. Из стальных глаз старика выбила искры острая ненависть.

— Чего тебе здесь надо?

Всякое мужество оставило Урбана. В голове мелькнуло, что лучше уйти от этой двери. Но тут он мысленным взором увидел, как маленькая дочка лезет на стену, будто услышал издалека, как воет она от боли, — и стал покорным, как пес.

— Татенька, богом прошу, дайте коней и бричку, дочка моя погибает…

Последние слова его заглушает рыдание.

— Я не знаю тебя, — безжалостно цедит Михал Габджа. — Ступай от моих дверей!

Урбан кидается в ноги отцу, хочет обнять их, умолить старика, — тот остается тверд.

— Пошел прочь! — И он ударом ноги сбрасывает сына с крыльца — и запирает дверь.

Урбан поднялся с земли. Первым долгом стыдливо огляделся — не видел ли кто: уже совсем светло на дворе. Но вокруг ни души. Он решил поскорее убраться отсюда, сделал уже несколько шагов — и вернулся. В голову ему бросился необузданный гнев. Разбежавшись, он плечом налег на дверь, она затрещала, подалась. И Урбан проревел в трещину:

— Скажите спасибо, что помню четвертую заповедь, не то убил бы вас, как…

«Как собаку», — хотел он сказать, да вовремя остановился. Постоял перед разбитой дверью; услышав, что в доме поднялся шум, пошел своей дорогой.

Сначала шагал медленно, отупевший от горя. Потом ускорил шаг, а там и побежал — прямо в Сливницу. От Зеленой Мисы, если идти не торопясь, до города два часа ходу. Урбан рассчитывает быть там через час, а может быть, и раньше. Там он наймет извозчика… Едва пришла эта мысль, как сразу забыл все, что произошло, сосредоточившись на одном: как можно скорее добежать до Сливницы, найти извозчика и привезти врача.

На полдороге, у распятия, его догоняет бричка — лошади скачут галопом. Оглянулся, задыхаясь, и показалось ему, что