«Жажду бури…». Воспоминания, дневник. Том 2 - Василий Васильевич Водовозов

Таковы четыре истории моих хлопот за арестованных, из которых первые две или три имели комический исход, а последняя, пожалуй что, и трагический.

Возвращаюсь к хронологическому порядку.

Несмотря на все неудобства революционных дней – забастовку, прекращение движения трамваев, отсутствие газет (это во время войны!), продолжающуюся местами перестрелку, продовольственные затруднения – несмотря на все это, первые дни революции остались в памяти, и, конечно, не только моей, а едва ли не всех переживших эти дни, как какой-то карнавальный угар и восторг. Я не знаю случаев, чтобы, как это рассказывали в различных мемуарах про аналогичные случаи в истории (например, первые дни после убийства императора Павла), незнакомые люди, встречаясь на улице, обнимались и поздравляли друг друга337, но знакомые это делали. Все верили, что начинается что-то совсем новое, что перед нами «все блеск впереди»338.

Когда недели через три после начала революции вернулся из эмиграции Амфитеатров339, он кому-то сказал: «Душа в груди рычит от счастья!» (это выражение попало в газеты340). Милюков, которого я встретил как-то в начале марта, сиял от счастья, точно свежевычищенный самовар.

Такое настроение было и у меня, и я, как острила моя жена, «скакал козлом», хотя под этим настроением все время, не переставая, зудел червячок: а когда начнется реакция? а какие формы она примет? И настроение счастья уживалось с червячком. У громадного большинства людей червячка не было, был один восторг, но были и люди с червячком.

В первой половине марта я встретился на улице с С. А. Венгеровым.

– Поздравляю.

– Вас также.

– А как вы смотрите на ближайшее будущее? – спросил он меня.

– Очень мрачно. Жду какой-нибудь реакции.

– Я тоже, – отвечал он.

А ведь поздравлял и он (так же, как и я).

Около того же времени или, может быть, немного попозже я встретился в Адмиралтейском саду с Деруновым, небезызвестным библиографом. Мы присели на скамью в саду, и разговор начался теми же фразами.

– Но ведь возврата к прошлому быть не может! – возразил он мне.

– Возврата к прошлому быть не может, но может быть что-нибудь худшее.

– Нет, не может быть!

Этот был без червячка.

Фактов для питания этого червячка было, во всяком случае, более чем достаточно. Явно повторялось то, что написано у Тэна в описании последствий взятия Бастилии: власть вышла из рук старого правительства и никому не досталась.

Я рассказал о моем разговоре с Зарудным, который получал нагоняи за вполне законные распоряжения. Расскажу о разговоре с Керенским и Шаховским. С Керенским я видался во время революции несколько раз и о других встречах расскажу позже, в другой связи, а теперь только об одном с ним разговоре.

Я пришел к нему утром в Министерство юстиции с целью убедить его принять меры к ускорению созыва Учредительного собрания. Было это в середине марта, так около 15 числа. В приемной видел разных лиц, между ними Мережковского. Люди приходили, уходили; ждал я часа два. За это время Керенский раз пробежал через приемную, подал, не говоря ни слова, руки всем присутствующим и убежал. Потом он пробежал вторично и тоже хотел бежать, но я подошел к нему и сказал:

– Александр Федорович, мне нужно по делу с вами поговорить, я очень прошу вас принять меня или, если вам сейчас некогда, назначить другое время.

– Хорошо, пойдемте.

Он меня увел в свой кабинет и, не давая сказать мне ни слова, начал:

– Делается что-то ужасное. Все разваливается. Правительство не имеет никакой власти. Армия разлагается. В управлении невозможно наладить порядка. Все хотят командовать, никто не хочет исполнять. В самом министерстве нет единодушия. Советы рабочих депутатов вмешиваются во все мелочи.

Речь лилась каскадом. Керенский не давал мне вставить слова. Общие утверждения подтверждались рядом фактов и звучали довольно убедительно и удручающе. Правда, я попал к Керенскому в какую-то особую минуту. В различных воспоминаниях об этой эпохе Керенский изображается самодовольным и самоуверенным, очень далеким от того отчаяния, которое звучало в приведенных сейчас словах, – да я и сам видел его таким, и причем даже позже, когда для пессимизма было гораздо больше оснований. Но как бы то ни было, в самом начале революции, очевидно, было немало фактов, дававших материал для очень мрачной оценки положения вещей.

С Шаховским я встретился через несколько месяцев, летом, вскоре после его назначения министром341. Встретился совершенно случайно. Я шел по улице, помнится, Морской, возвращался с заседания; он ехал не то в автомобиле, не то в экипаже и, увидев меня, остановил его и сошел.

– Как дела? – спросил я.

– Плохо, нас никто не желает слушаться, все разваливается.

То же самое, что говорили мне раньше Зарудный и Керенский и что, конечно, было совершенной правдой. Правду эту мог видеть всякий смотревший на жизнь трезво, не в состоянии пьяного восторга от революции, осуществления мечты всей жизни. Слоняющиеся без дела по общественным садам толпы солдат с проститутками, заплеванные семечками те же сады, быстро растущие цены, в частности рост заработной платы, очевидно далеко поглощавший всю прибавочную стоимость и явно обрекавший всю промышленность на гибель в самом близком будущем, а главное, развал и бессилие власти, все это бросалось в глаза каждому. И, однако, опьянение революционным восторгом целые месяцы выдерживало напор подобных фактов. Только с июльского восстания342 стали сравнительно часто слышаться фразы: «Мы катимся в пропасть», а Мякотин поправлял: «Катимся? Мы уже на дне пропасти». Он был не прав: на дне пропасти мы очутились только в октябре месяце.

К тем явлениям, которые я перечислил, нужно прибавить еще одно: громадный рост преступности, сначала главным образом карманных краж. За всю мою более чем пятидесятилетнюю жизнь я ни разу не был жертвой таковой кражи и всегда думал, что только особые разини, вроде Ек[атерины] Дм[итриевны] Кусковой, могут быть их жертвами. За девять месяцев революционного года я был ею целых четыре раза.

В первый раз в начале марта, вися на поручне переполненного трамвая, я вдруг почувствовал какой-то толчок в ногу, а затем, когда получил возможность укрепиться на площадке, то сразу убедился, что из кармана штанов исчез кошелек, к счастью, с какой-то небольшой суммой. Во второй раз – в конце лета, тоже на трамвае; на этот раз я не висел на поручне, а твердо стоял на площадке, даже не чрезмерно переполненной; меня