Император Николай I - Александр Николаевич Боханов

Александр Сергеевич Пушкин – две бесспорные личностные величины, навсегда оставшиеся живыми ориентирами русской истории первой половины XIX века. Самодержавие Власти и Сила творческого дарования, или, если угодно, «Самодержавие Гения», сосуществовали не только в одном временном периоде, но и в едином смысловом пространстве. И тот и другой всем сердцем принимали Русский Мир, видели в истории отпечаток Замысла Творца и безропотно склонялись перед Его Волей.

С полной определенностью Пушкин заявил об этом в своем последнем письме в ноябре 1836 года П. Я. Чаадаеву (1794–1856). Опровергая легковесные утверждения об «исторической ничтожности России», заключал: «…клянусь честью, что ни за что на свете я не хотел бы переменить Отечество, или иметь другую историю, кроме истории наших предков, такой, какой нам Бог ее дал».

Независимо друг от друга и Царь, и Поэт употребляли выражение «русский Бог»: Пушкин впервые использовал этот неологизм в письме князю П. А. Вяземскому (1792–1878) в 1824 году, а Государь в 1831 году в письме князю И. Ф. Паскевичу, вскоре после окончания восстания в Польше. Под «русским Богом» не подразумевалось, конечно, наличие у русских некоего высшего сакрального символа за пределами Христианства. Имелось в виду нечто иное: народная душеспособность принимать Христа всем сердцем и навсегда, отчего вера православная, по своей эмоциональной преданности, оказывалась «теплой» и «живой».

Царь был абсолютно православным человеком; благочестивым человеком покидал мир земной и Пушкин. Как написал после смерти друг его князь П. А. Вяземский, «Пушкин никогда не был вольнодумцем, по крайней мере, не был в последние годы жизни; напротив, он имел сильное религиозное чувство: читал и любил читать Евангелие, был проникнут красотою многих молитв, знал их наизусть и часто твердил их».

Философ И. А. Ильин (1882–1954) справедливо заключил, что «Пушкин есть чудеснейшее, целостное и победное цветение русскости». Те же характеристики уместно отнести и к Императору. Это «цветение» тем более удивительно, что они оба вышли из той корпоративно-родовой среды, где не то что «цветения», но даже и признаков упомянутой «русскости» отыскать было практически невозможно.

На первый взгляд может показаться, что в Николае Павловиче и в Александре Сергеевиче не было ничего общего. Самодержец, больше – «инженер» и «часовой», Пушкин же – творческая стихия в самой высокой и совершеннейшей форме. Роднила их не только «любовь к отеческим гробам», не только любовь к «Матушке-России», но, шире говоря, духовно-психологический склад натур. Они всегда, даже в «сомнительных» эпизодах своих биографий, оставались искренними, цельными, нравственно бескорыстными, а потому и всегда легко понимали друг друга.

Пушкин, как человек свободного дарования, не мог пресмыкаться, не умел угодничать, какие бы блага земные это ни сулило. Скованный социальными обстоятельствами, непростым семейно-денежным положением, трудными издательскими условиями, он тем не менее всегда оставался творчески свободным человеком.

Очень удачно эту имманентную природу пушкинского феномена раскрыл философ Б. П. Вышеславцев (1877–1954): «Подлинное искусство есть вольное искусство, гений – всегда „вольный гений“. Но его вольность двояка: она нуждается в низшей, стихийной, природной космической свободе – и в высшей, духовной, мистической, Божественной свободе, в той свободе, о которой сказано: „Где Дух Господень – там свобода“»[100].

В мире, где парила душа Поэта, где властвовали его слово, его перо, не существовало никаких цензурных ограничений и запретов, не имелось никаких внешних табу. Но даже там, в своем раскрепощенном творческом порыве, он ни единожды не позволил бросить тень на образ Императора Николая I. О других монархам высказывался порой весьма нелицеприятно, о Николае же I – никогда[101].

Отношение к Царю выразил в 1828 году в стихотворении «Друзьям»:

Его я просто полюбил:

Он бодро, честно правит нами;

Россию вдруг он оживил

Войной, надеждами, трудами.

К 1830 году относится стихотворение Пушкина «Герой», где патетически-метафорически высказана симпатия к Царю, который не назван по имени, но близкий и бесспорный «герой».

Не бранной смертью окружен,

Нахмурясь ходит меж одрами

И хладно руку жмет чуме,

И в погибающем уме

Рождает бодрость… Небесами

Клянусь: кто жизнию своей

Играл пред сумрачным недугом,

Чтоб ободрить угасший взор,

Клянусь, тот будет небу другом,

Каков бы ни был приговор

Земли слепой…

Поводом к написанию «Героя» послужило потрясшее многих событие. Во время надвигавшейся на Россию из Персии эпидемии холеры Николай I прибыл в конце сентября 1830 года в Москву, где были отмечены случаи заболевания этой страшной и тогда неизлечимой болезнью. Царя встретили в Москве с восторгом; страх и отчаяние от надвигающегося бедствия понемногу улеглись.

«Царь в Москве!» – этот клич действовал на обывателя сильнее всяких профилактических средств. Полтора месяца Николай Павлович провел в Москве, демонстрируя смелость и самопожертвование. Посещал больницы и больных, учреждал приюты для осиротевших детей, богадельни для стариков.

Все это производило на умы и души современников неизгладимое впечатление. Когда Пушкину стали известны подробности, он тут же и откликнулся стихотворением «Герой». Посылая его для публикации М. П. Погодину (1800–1871), Александр Сергеевич настаивал, чтобы его авторство не указывалось. Выражая свой восторг и восхищение перед Самодержцем, Поэт не хотел, чтобы его душевный порыв истолковывали превратно. «Герой» появился в первом номере журнала «Телескоп» за 1831 год без подписи.

Эта предыстория стала достоянием публики уже после смерти Пушкина, когда Погодин огласил неизвестные факты. В письме Вяземскому издатель и историк по этому поводу заметил: «В этом стихотворении самая тонкая и великая похвала нашему славному Царю. Клеветники увидят, какие чувства питал к нему Пушкин, не хотевший, однако ж, продираться со льстецами…»

Не менее определенно выразился и Н. В. Гоголь: «Только по смерти Пушкина обнаружились его истинные отношения к Государю… Никому не говорил он при жизни о чувствах, его наполнявших, и поступал умно… Пушкин высоко слишком ценил всякое стремление воздвигнуть падшего. Вот отчего так гордо затрепетало его сердце, когда услышал он о приезде Государя в Москву во время ужасов холеры – черта, которую едва ли показал кто-либо из венценосцев и которая вызвала у него эти замечательные стихи»…

Не раз раздосадованный придирками различных чиновников, возмущаясь поведением сановников и должностных лиц, Пушкин никогда не позволял себе критических выпадов по адресу Царя. В феврале 1834 года, после бала в Зимнем, записал в дневнике: «Я представлялся. Государь позволил мне печатать „Пугачева“; мне возвращена моя рукопись с его замечаниями (очень дельными). В воскресенье на бале, в концертной, Государь долго со мною разговаривал; он говорит очень хорошо, не смешивая обоих языков, не делая обыкновенных ошибок и употребляя настоящие выражения».

И даже когда в том же году,