Российский колокол №1-2 2021 - Коллектив авторов

и сам роман тоже лишён внутренней энергии. И это первое, что приходит в голову во время чтения, хотя воспринимать любое серьёзное произведение, а именно таковым его видит современная критика, односторонне невозможно. Как правило, к рассмотрению принимаются несколько планов – сюжет, идея, стилистическая сторона, проблематика… Однако в случае с «Серотонином» не всё так просто. С перечисленным всё, в общем-то, хорошо, но!.. Учитывая упадническую ауру книги, начинаешь взвешивать и это «хорошее», и эту ауру, перетягивающих, как силачи канат, мнение читателя то в одну сторону, то в другую, – чтобы в итоге понять, что главным критерием её оценки станет ответ на вопрос: чему учит произведение, чем оно ценно для внутреннего роста?

Так сложилось, что любые авторы, любые произведения, принятые критикой за эталон философского и эстетического воздействия на умы хотя бы какой-то одной эпохи, внутренне сопоставляются с творчеством общепринятых классиков. В случае с «Серотонином» Уэльбека сравнение совершенно неуместно. Отсутствует важнейшее качество крупной литературы – поиск путей возвышения духа; да и с другими важными деталями не комильфо: ни развёрнутого сюжетного полотна с несколькими линиями развития, ни достойных изучения персонажей, за исключением друга главного героя Эмерика, и, главное, где тот внутренний накал, который бы оправдал выбор критиков и удостоился внимания истинных любителей художественного слова? И драма, и что-то долженствующее напоминать трагедию пресны, как в лишённом истинной глубины и чистоты чувств мире. Опустошение мраком, в котором существуют герои, так сильно, что не спасает и попытка вытащить сюжет на «клубничке». Более того, она воспринимается как латание дыр спекуляцией на низменном начале, и это не признак классической литературы. А уж сцены мастурбирования персонажей и вовсе схожи с провокацией хулигана.

Каждое время выбирает себе героев. Так кто он, Мишель Уэльбек: бунтарь-одиночка, каким представляют его порой критики, или деградант анархистского толка? Этот вопрос не оставляет на протяжении чтения всего романа. И казалось бы, второе наверняка, однако ближе к финалу автор вводит в повествование Эмерика, а вместе с ним расширяется и парадигма проблематики романа, прежде стоявшая на основе простой проблемы – связанная с кризисом среднего возраста утрата смысла жизни главного героя и попытки его нового обретения. Упадническое настроение главного героя получает не то чтобы оправдание, но хотя бы понимание: рушится мир! И не только его внутренний. К проблеме психологической добавляется социальная. Речь о глобализации общества, уничтожающей привычный мир французских фермеров и обрекающей их на нищету и зыбкость существования. И сразу вспоминаешь вечную истину: жизнь не любит одноплановых ответов, потому как Уэльбек теперь предстаёт перед нами едва ли не писателем-социалистом, поддерживающим простых людей.

Невозможно сказать наверняка, но всё же создаётся ощущение, что автор отнюдь не случайно вожаком фермеров, восставших против несправедливости нового миропорядка, «назначил» дворянина знатного древнего рода. И если это действительно так, то роман не так прост, как кажется поначалу, а декаденство и секс-аура – лишь внешняя оболочка, скрывающая главную цель книги – изображение бунта фермеров и их лидера Эмерика. Если задуматься, то кто есть элита общества? Ответы могут быть разными, но суть в том, что это соль народа, выделившаяся из него для его защиты, – лучшие умы и подвижники духа, самые способные и достойные. Вожаки общества – те, на кого опирается надежда простых людей. К сожалению, двадцать первый век – век гламура, с бунтарством и внутренней независимостью не сочетающегося. Вот почему Эмерик обречён. А ведь истинный скрытый главный герой романа именно он и есть: ничто не мешает ему «продать ферму, возобновить членство в «Жокей-клубе» и спокойно провести остаток жизни», однако Эмерик остаётся верен чувству долга – защищать простых людей, выступать против молоха глобализации, уничтожающего достоинство независимого труда.

К разочарованию, на этом бунтарский дух писателя иссяк, и мы снова оказываемся в мрачном, пессимистическом аду одиночества и страдания Флорана-Клода. И даже лиричная концовка со светлой идеей не в состоянии спасти роман, потому что рождается она вне всякой связи с сюжетом. Умные мысли, приклеенные к фабуле, лишают произведение эффекта художественности.

Одна из глав начинается с вопроса Флорана-Клода: «Способен ли я быть счастливым в одиночестве? Вряд ли. И вообще, способен ли я быть счастливым? Такие вопросы, я полагаю, лучше себе не задавать». И всё же человек рождается и живёт для любви и радости. И каким бы пессимизмом ни убивал сам себя главный герой, он пытается вырваться из его тисков к свету. Одно время ему казалось, что он нашёл такую возможность, и, надо сказать, подобный образ мысли характерен для всей нынешней Европы: «Теперь всё изменилось, поднявшись по социальной лестнице, хоть и без особого блеска, но достаточно высоко, я мог отныне и, надеюсь, навсегда избежать физического контакта с опасными классами общества, я пребывал теперь в своём личном аду, который я сам создал себе по своему вкусу». Бегство от борьбы, как видим, не приносит долгожданного покоя.

Для Флорана-Клода юность, соприкасающаяся с истинным счастьем, связана с «верой в необъятность и открытость мира», и когда эта вера ушла, «реальность сомкнулась надо мной раз и навсегда». Красивая метафора, отражающая внутреннее ощущение героя – погружение в пучину обыденности. И всё же погружать своего героя во тьму легче, чем вывести к свету. Вот почему романтизм со своим героем-победителем куда полезней, чем подобный полынный декаданс. Да и переклички с «Утраченным временем» Пруста не вышло, хотя она и обозначена, правда, несколько в ином ключе – как поиск утраченного счастья. Меланхолия Пруста вопреки всему утверждает радость жизни, в то время как наблюдаемая в «Серотонине» психологическая драма обессмысленного бытия поглощается в унылой повествовательной монотонности, так же как поглощается в ней всякая жизнь и характеры персонажей.

А ведь по внутренней структуре роман многопланов. Здесь и проблема утраты любовной общности между людьми, и связанная с нею одной цепью тема духовного кризиса западной цивилизации с её профанацией жизни. Не случайно ежегодно, судя по ссылке Уэльбека на официальную статистику, двенадцать тысяч французов «принимают решение исчезнуть, оставить семью и зажить новой жизнью, иногда на другом конце света, иногда в своём же городе». Новые «ценности» Европы удобряют почву для развития общественного инфантилизма, ведь человек, утрачивающий чувство ответственности перед родными, подрубает родовые корни, а с ними лишается и внутренней силы. В результате коренных французов теснят мигранты, объединённые принципом родового патриархального воспитания. Как инфантил поступает и Флоран-Клод: «…мой проект удался на славу, вот до чего я дошёл: западноевропейский мужчина среднего возраста, вполне обеспеченный на несколько лет вперёд, без родных и друзей, не имеющий ни личных планов, ни истинных