Война и право после 1945 г. - Джеффри Бест

пытается заполнить важнейшая ст. 12. Она начинается с подтверждения первоначальных базовых принципов женевского права – по сути формулируя в форме статута основные принципы гуманности, нейтралитета и беспристрастности Красного Креста. Но в то время, как конвенция 1929 г. не считала необходимым определить беспристрастность более точно, нежели через выражение, приведенное в ее ст. 1 – «без различия национальности», теперь этот принцип определяется как «без какой-либо дискриминации по таким причинам, как пол, раса, национальность, религия, политические убеждения или другие аналогичные критерии». Защита раненых и больных от «посягательств на их жизнь и личность» сразу же усиливается конкретным запретом «добивать или истреблять их, подвергать их пыткам, проводить над ними биологические опыты». Дрейперу принадлежит разъяснение значимости последней фразы центрального абзаца: раненых и больных «преднамеренно оставлять без медицинской помощи или ухода, предумышленно создавать условия для их заражения». Пикте оставляет эти слова без внимания, относя их к числу общих мест риторики Красного Креста, но, как писал переживший Вторую мировую войну и побывавший на трибуналах по военным преступлениям Дрейпер, «персонал, ведущий допросы, считает, что раненые летчики, пострадавшие от шока, ожогов и ран, как правило, являются весьма выгодными объектами с точки зрения целей допроса». Он также напоминает о «практике немцев во время последней войны полностью изолировать лагеря с русскими военнопленными, когда там обнаруживался тиф или туберкулез»[186].

Остается только попутно отметить попытки идти в ногу с техническим прогрессом, предпринятые в этих двух конвенциях. Война в воздухе распространилась настолько широко, что едва ли осталась какая-нибудь область МГП, которая не была бы ею затронута. В данной области необходимо было включить экипажи самолетов, оказавшиеся в море, в общую категорию «потерпевших кораблекрушение» и усовершенствовать нормы, призванные обеспечивать идентификацию военно-медицинских самолетов, – нормы, которые, как легко можно представить, должны быть технически достаточно сложными и учитывать такие факторы, как скорости, с которыми теперь могли летать самолеты, и наличие радаров и прочего оборудования, которое могло теперь их обнаруживать. Частная проблема экипажей самолетов неожиданно стала насущной в 1940 г., когда множество их упало в пролив Ла-Манш. Дэвид Хоуарт, который сам участвовал в операциях по спасению, четко сформулировал ситуацию: «Немцы попробовали отправить гидропланы, помеченные знаком Красного Креста, и наши истребители их сбивали (поскольку самолеты с эмблемой Красного Креста не предусмотрены Женевскими конвенциями); Британские ВВС использовали собственные катера, и немцы их расстреливали»[187]. Плавучие госпитали столкнулись, пусть и в меньшей степени, с теми же трудностями (помимо тех, которые создавали санитарные самолеты, садящиеся на них и взлетающие с них). Женевские конвенции 1949 г., возможно, смогли поспеть за тем уровнем техники, который существовал в 1945 г., но уже к тому моменту, как они вступили в силу, сизифов цикл вошел в следующую фазу. О том, как проблема решалась на следующем его витке, можно получить представление из раздела II ДПI: одиннадцать статей по санитарным перевозкам во всех их аспектах. Читатель, специализирующийся на данных вопросах, может добавить к этому главу приложения к ДПI, посвященную отличительным сигналам[188].

Военнопленные

Военнопленные сделали гигантский шаг к тому, чтобы стать самой привилегированной категорией жертв войны, общепризнанно более привилегированной, чем раненые и больные, с которых берет начало серия Женевских конвенций. Конвенция об обращении с военнопленными 1949 г., существенно расширенная по сравнению с первоначальной конвенцией 1929 г., состоит из 143 статей и пяти приложений. Не считая статей, общих для всех конвенций, Конвенция об обращении с военнопленными стала не чем иным, как всеобъемлющим кодексом гуманного обращения с пленными, начиная с момента захвата в плен и допроса и далее по всем аспектам интернирования (ни одна деталь не ускользнула от внимания компетентных разработчиков законодательства), вплоть до их возращения к нормальному, не плененному состоянию через один из выходов – освобождение, репатриация или смерть. Ни одна из трех других конвенций не была столь четко сфокусирована и не требовала столь сосредоточенного внимания. Эта конвенция сконцентрирована только на одном действующем лице – военнопленном и рассматривает только одну плотно заполненную арену действий – лагерь военнопленных.

Концентрация внимания на ситуации с военнопленными в этой конвенции отражала большой интерес к этому вопросу со стороны общественности стран Запада. Что происходит с их воинами, взятыми в плен, обладало способностью вызывать у нее даже большее беспокойство, чем судьба таких же мужчин, которые из-за войны остались инвалидами на всю жизнь или вовсе были лишены жизни. Так и должно быть, поскольку, в то время как память мертвых можно почтить, а инвалидов можно по большей части забыть (правительствам это слишком удобно и комфортно, чтобы могло быть по-другому), мысль и память о военнопленных поддерживаются как естественным, так и искусственным образом, поскольку все, что с ними произойдет, можно объявить происшедшим по вине врага. Культ военнопленных становится продолжением конфликта между странами. Международное гуманитарное право находит здесь себе практическое применение, пусть незапланированное и нежелательное, в качестве благоприятной питательной среды для роста и распространения национальных чувств.

Так бывает не в каждой стране. От культа военнопленных свободны те общества, в которых считается, что достойные воины и не должны попадать в плен. Использование пленных в качестве объекта торга на послевоенных переговорах (как это имело место, например, после окончания конфликта между Индией и Пакистаном в 1971 г. и после ирано-иракской войны 80-х годов) стало тревожным знаком возврата к старым недобрым временам, когда пленники могли считать, что им повезло, если их просто взяли в рабство. В любом случае нет предела подозрениям и проявлениям ненависти, которые темная идеология и религия могут взрастить в умах простых людей, которые в противном случае ничего не имели бы против иностранцев. Всем подобным проявлениям отхода от общепринятых норм гуманности твердо противостоят принципы МГП, которое черпает надежду и силу из начал альтруизма и милосердия, лежащих в основе всех важнейших мировых религий и философских систем. Примерно за двести лет законы и обычаи войны, принятые государствами Запада (во всяком случае в войнах, которые они вели между собой), развились настолько, что включили в себя предписание гуманного обращения с пленными и категорически осудили пренебрежение к судьбе беспомощных раненых и больных. Зародившееся примерно за сто лет до описываемых событий движение Красного Креста первоначально было призвано заниматься именно ранеными и больными. Пленные постепенно вошли в сферу внимания МККК, по мере того как он находил способы одновременно удовлетворять запросы правительств и народов об организации общения с военнопленными и удовлетворении их самых насущных потребностей – запросы, о которых едва ли можно было услышать до появления крупных армий, комплектуемых преимущественно по призыву. Возник