Одиночка. Том 7 - Дмитрий Лим

Он достал из кармана планшет и протянул мне. На экране — карта. Не та, что я видел в чемоданах: не красные точки, не синие линии. Другая. С зелёными точками, которые были расположены… как будто кто-то разбросал горошины по карте: без системы, без логики.

— Что это? — спросил я.

— Разломы, которые открылись за последние двое суток, — Сеченов взял планшет обратно и увеличил фрагмент. — Не изменённые. Новые. Появились из ниоткуда, как пузырьки на кипящей воде. Шестьдесят четыре за двое суток. Во всех регионах. Во всех странах.

— Шестьдесят четыре? — я посмотрел на Игнатия. — Раньше было шестьдесят три за неделю.

— Теперь шестьдесят четыре за двое суток, — кивнул Игнатий. — Темп ускоряется. Экспоненциально.

— И что вы от меня хотите?

— Мы хотим, чтобы ты посмотрел на эту карту и сказал нам, видишь ли ты закономерность, — Сеченов вернул мне планшет. — Ты был в эпицентре «Ладоги-1». Ты получил изменения. Ты убил босса, который не должен был выйти. Ты — единственный, кто может увидеть то, чего не видим мы.

«Так… он тоже системный? Как и все остальные? Кроме Капризовой, Уса и… моей сестры?»

Я смотрел на карту и не видел ничего. Шестьдесят четыре зелёные точки, разбросанные по миру, как крапины на простыне. Ни системы, ни логики, ни связи. Хаос в чистом виде.

И всё же…

Что-то было не так.

— Это не все разломы, — сказал я.

Сеченов моргнул. В его глазах мелькнуло что-то похожее на удивление, но он быстро взял себя в руки.

— Что ты имеешь в виду?

— Я имею в виду, что вы показываете мне точки и говорите, что это «все разломы, которые открылись за двое суток». Но это не все. Это те, которые вы заметили. Те, которые зафиксировали ваши инструменты. А есть те, которые вы не заметили.

— Мы используем самую совершенную систему мониторинга в мире, — Сеченов чуть повысил голос. — Спутники, датчики, системное восприятие способных в каждом регионе. Мы фиксируем девяносто восемь целых семь десятых процента всех аномальных событий.

— Девяносто восемь и семь десятых, — я кивнул. — Значит, один и три десятых процента вы не фиксируете. Один и три десятых от шестидесяти четырёх — это примерно ноль целых восемь десятых разлома. Меньше одного. Почти ничего, правда?

Сеченов не ответил. Он смотрел на меня так, будто я задал вопрос-ловушку и он не знал, куда она ведёт.

— Но это если считать от зафиксированных, — продолжил я. — А если считать от реальных? Если реальные — это не шестьдесят четыре, а, скажем, сто? Или двести? Тогда один и три десятых процента — это уже один-три разлома. А если реальных — тысяча? Тогда ваш «незамеченный» процент — тринадцать разломов. Тринадцать разломов, о которых вы не знаете. Тринадцать разломов, из которых могут выходить твари прямо сейчас, пока вы стоите в моём холле и показываете мне красивые карты на планшете.

Тишина в моей голове захихикал. По-настоящему, с удовольствием, как школьник, который видит, как учитель попадает в неловкую ситуацию.

«Хорошо отделал, — прошептал он. — Не грубо, не агрессивно, но достаточно жёстко, чтобы он понял: ты не идиот, которого можно водить за нос красивыми графиками».

Сеченов посмотрел на Игнатия. Игнатий посмотрел на Сеченова. Их взгляды встретились, и я увидел что-то, чего не ожидал: согласие. Они согласились. Не с тем, что я сказал, а с тем, что я имел право это сказать. Что я был достаточно важен, чтобы с мной спорить, и достаточно умён, чтобы спорить осмысленно.

— Ты прав, — Сеченов убрал планшет в карман. — Мы не фиксируем всё. Мы не можем фиксировать всё. Никто не может. Но мы фиксируем достаточно, чтобы видеть тенденцию. И тенденция — не в пользу человечества.

— Какая тенденция?

— Ускорение, — Сеченов развёл руками. — Первая неделя после «Ладоги-1» — шестьдесят три изменённых разлома. Вторая неделя — сто двадцать семь новых. Двое суток текущей недели — шестьдесят четыре. Если экстраполировать…

— Не надо экстраполировать, — я поднял руку. — Я видел прогнозы в документах, которые вы мне прислали. «Коллапс через два-три месяца. Жертвы — сотни тысяч. Государства перестанут функционировать». Я это читал. Я это понял. Вопрос в другом, на кой чёрт вы сюда пришли?

Пауза. Длинная, тяжёлая.

— Громов, — голос Игнатия разрезал тишину. — Они здесь по моей просьбе. Я попросил их приехать, потому что ситуация выходит за рамки Совета Дворян. За рамки «ОГО». За рамки любого отдельного органа. Это глобально. И «Круг» — единственная структура, которая может действовать на глобальном уровне.

— Вопрос в другом: зачем вы привели их ко мне домой? Почему вы не поговорили со мной один на один? Мы же нормальные люди… и всё такое.

— Потому что ты не нормальный человек, — Игнатий сказал это спокойно, без эмоций, как констатацию факта. — Ты — аномалия. Ты убил босса S-плюс ранга один, без группы, за тридцать секунд. Ты ходишь между мобов, которые не трогают тебя. Ты был в эпицентре события, которое изменило поведение всех разломов в мире. Ты — не нормальный человек. И нормальные правила к тебе не применяются.

Я молчал. Не потому, что не знал, что ответить, а потому, что знал слишком много. Что Игнатий прав. Что я не нормальный. Что мир изменился, и я изменился вместе с ним, и назад пути нет.

— Ладно, — я выдохнул. — Допустим. Я — не нормальный. «Круг» — глобальная структура. Ситуация — хреновая. Что конкретно вы от меня хотите?

— Мы хотим, чтобы ты пошёл в разлом, — сказал Сеченов.

— В какой разлом?

— В любой. Но лучше — в один из новых. Тех, что открылись за последние двое суток. Которые нормальные, а не которые выплёвывают тварей наружу. Мы хотим, чтобы ты зашёл внутрь и посмотрел. Просто посмотрел. Не зачищал, не воевал, не убивал. Просто посмотрел и рассказал, что увидел.

— Почему я?

— Потому что ты видишь то, чего не видят другие, — Сеченов сделал шаг ко мне. — Ты очень интересный объект. Ты связан с тем, что вышло из кокона. Мобы, которые выходят в наш мир, не атакуют тебя. Всё это делает тебя… уникальным инструментом наблюдения.

— Инструмент, — усмехнулся я.