Новь - Иван Сергеевич Тургенев

– Чайку бы сперва, – заметила Татьяна.

– Нет, что за чайничанье! Если нужно – я в трактир зайду или просто в кабак.

Татьяна качнула головой.

– У нас теперь по большим-то по дорогам трактиров этих развелось, что блох в овечьей шубе. Села все пространные, вот хоть бы Балмасово…

– Прощайте, до свиданья… счастливо оставаться! – поправил себя Нежданов, входя в свою мещанскую роль. Но не успел он приблизиться к двери, как из коридора перед самым его носом вынырнул Павел и, вручая ему высокий, тонкий посох с вырезанной в виде винта, во всю его длину, полосой коры, промолвил:

– Извольте получить, Алексей Дмитрич, – подпирайтесь на ходу, и чем вы эту самую палочку дальше от себя отставлять будете, тем приятнее будет.

Нежданов взял посох молча и удалился; за ним и Павел. Татьяна хотела было уйти также; Марианна приподнялась и остановила ее.

– Погодите, Татьяна Осиповна; мне вы нужны.

– А я сейчас вернусь, да с самоваром. Ваш товарищ ушел без чаю; вишь – уж очень ему приспичило… А вам-то с чего себя казнить? Дальше – виднее будет.

Татьяна вышла, Соломин тоже встал. Марианна стояла к нему спиной; и когда она наконец обернулась к нему, – так как он очень долго не промолвил ни единого слова, – то увидела на его лице, в его глазах, на нее устремленных, выражение, какого она прежде у него не замечала: выражение вопросительное, беспокойное, почти любопытствующее. Она смутилась и опять покраснела. А Соломину словно стало совестно того, что она уловила на его лице, и он заговорил громче обыкновенного:

– Так так-то, Марианна… Вот вы и начали.

– Какое начала, Василий Федотыч! Что это за начало? Мне что-то вдруг очень неловко становится. Алексей правду сказал: мы точно какую-то комедию играем.

Соломин сел опять на стул.

– Да позвольте, Марианна… Как же вы себе это представляете: начать? Не баррикады же строить со знаменем наверху – да: ура! за республику! Это же и не женское дело. А вот вы сегодня какую-нибудь Лукерью чему-нибудь доброму научите; и трудно вам это будет, потому что нелегко понимает Лукерья и вас чуждается, да еще воображает, что ей совсем не нужно то, чему вы ее учить собираетесь; а недели через две или три вы с другой Лукерьей помучитесь; а пока – ребеночка вы помоете или азбуку ему покажете, или больному лекарство дадите… вот вам и начало.

– Да ведь это сестры милосердия делают, Василий Федотыч! Для чего ж мне тогда… все это? – Марианна указала на себя и вокруг себя неопределенным движением руки. – Я о другом мечтала.

– Вам хотелось собой пожертвовать?

Глаза у Марианны заблистали.

– Да… да… да!

– А Нежданов?

Марианна пожала плечом.

– Нежданов! Мы пойдем вместе… или я пойду одна.

Соломин пристально посмотрел на Марианну.

– Знаете что, Марианна… Вы извините неприличность выражения… но, по-моему, шелудивому мальчику волосы расчесать – жертва, и большая жертва, на которую немногие способны.

– Да я и от этого не отказываюсь, Василий Федотыч.

– Я знаю, что не отказываетесь! Да, вы на это способны. И вы будете – пока – делать это; а потом, пожалуй, – и другое.

– Но для этого надо поучиться у Татьяны!

– И прекрасно… учитесь. Вы будете чумичкой горшки мыть, щипать кур… А там, кто знает, может быть, спасете отечество!

– Вы смеетесь надо мною, Василий Федотыч.

Соломин медленно потряс головою.

– О моя милая Марианна, поверьте: не смеюсь я над вами, и в моих словах – простая правда. Вы уже теперь, все вы, русские женщины, дельнее и выше нас, мужчин.

Марианна подняла опустившиеся глаза.

– Я бы хотела оправдать ваши ожидания, Соломин… а там – хоть умереть!

Соломин встал.

– Нет, живите… живите! Это главное. Кстати, не хотите ли вы узнать, что происходит теперь в вашем доме по поводу вашего бегства? Не принимают ли мер каких? Стоит только слово шепнуть Павлу – все разведает мигом.

Марианна изумилась.

– Какой он у вас необыкновенный человек!

– Да… довольно удивительный. Вот когда вас нужно будет браком сочетать с Алексеем – он тоже это устроит с Зосимой… Помните, я вам говорил, есть такой поп… Да ведь пока еще не нужно? Нет?

– Нет.

– А нет – так нет. – Соломин подошел к двери, разделявшей обе комнатки – Нежданова и Марианны, – и нагнулся к замку.

– Что вы там смотрите? – спросила Марианна.

– А запирает ли ключ?

– Запирает, – шепнула Марианна.

Соломин обернулся к ней. Она не поднимала глаз.

– Так не нужно разведывать, какие намерения Сипягиных? – весело промолвил он, – не нужно?

Соломин хотел удалиться.

– Василий Федотыч…

– Что прикажете?

– Скажите, пожалуйста, отчего вы, всегда такой молчаливый, так разговорчивы со мной? Вы не поверите, как это меня радует.

– Отчего? – Соломин взял обе ее маленькие, мягкие руки в свои большие, жесткие. – Отчего? Ну, да, должно быть, оттого, что я вас очень люблю. Прощайте.

Он вышел… Марианна постояла, поглядела ему вслед, подумала – и отправилась к Татьяне, которая еще не успела принести ей самовар и у которой она, правда, напилась чаю, но также мыла чумичкой горшки, и кур щипала, и даже расчесала какому-то мальчику его вихрястую голову.

К обеденному времени она вернулась на свою квартирку… Ей не пришлось долго дожидаться Нежданова.

Он возвратился усталый, запыленный – и так и упал на диван. Она тотчас подсела к нему.

– Ну что? Ну что? Рассказывай!

– Ты помнишь эти два стиха, – отвечал он ей слабым голосом:

Все это было бы смешно.

Когда бы не было так грустно…

Помнишь?

– Конечно, помню.

– Ну вот эти самые стихи отлично применяются к моему первому выходу. Но нет! Решительно, смешного в нем было больше. Во-первых, я убедился, что ничего нет легче, как разыгрывать роль: никто и не думал подозревать меня. Только вот чего я не сообразил: надо сочинить наперед какую-нибудь историю… а то спрашивают: откуда? почему? – а у тебя ничего не готово. Впрочем, и это почти не нужно. Предложи только шкалик водки в кабаке – и ври что угодно.

– И ты… врал? – спросила Марианна.

– Врал… как умел. Во-вторых, все, решительно все люди, с которыми я разговаривал, – недовольны; и никому не хочется даже знать, как пособить этому недовольству! Но в пропаганде я оказался – швах; две брошюрки просто тайком оставил в горницах, одну засунул