Человек государев - Александр Горбов

Нищий успел перебежать дорогу прямо перед копытами лошадей. Кучер, выплюнув крепкое ругательство, натянул поводья. Конка встала.

Пока я огибал препятствие, нищий нырнул в подворотню. Свернув туда же минуту спустя, я увидел, что старика и след простыл.

Глава 24

Балаган

Домой я добрался на извозчике. По дороге дважды засыпал, чувствуя себя воздушным шаром, из которого выпустили воздух. Протрезветь-то я протрезвел, Захребетник заставил. Но, видимо, даром для организма встряска не прошла. Ясность сознания снова улетучилась, и соображал я плохо.

Захребетник проворчал, что пить мне ещё — учиться и учиться, и посоветовал брать уроки у Зубова. А пока, мол, лучшее, что я могу сделать, это выспаться, организму нужно восстановиться. Он, Захребетник, не нанимался постоянно поддерживать в тонусе такое неповоротливое и нетренированное тело.

Я мог бы возразить, что до сих пор со своим телом прекрасно управлялся, но препираться с Захребетником было лень. Да и он тоже расстроился из-за того, что мы упустили нищего, это чувствовалось.

Засыпал я, на всякий случай будучи готовым проснуться неизвестно где, но в этот раз обошлось. Проспал, как выяснилось, остаток дня и всю ночь. Когда открыл глаза, за окном уже светило солнце.

Не успел позавтракать, как в дверь забарабанил Зубов. Напомнил, что мы с ним собирались на ярмарку. И что он за мной, между прочим, заходил ещё вчера.

Второй раз недовольство Зубова я вызвал, когда вышел в коридор. Взглянув на мой штатский костюм, Зубов скептически скривился и объявил, что в таком виде я вряд ли вызову интерес у противоположного пола. Половина города в сюртуках ходит, а у меня в комнате висит мундир, обозначающий принадлежность к Государевой Коллегии. И вот это уже совершенно другое дело! Мужчине, облачённому в такой мундир, барышень и уговаривать не нужно, сами будут на шею вешаться.

Моих возражений о том, что я собираюсь просто погулять по праздничному городу, не преследуя целей знакомства, Зубов будто не услышал. Я должен идти в мундире, и точка. А без мундира он меня за порог не выпустит.

Я, обозлившись, собирался послать Зубова подальше и сказать, что в таком случае вообще никуда не пойду, мне мундира на службе хватает, но тут вмешался Захребетник.

«Тебе жалко, что ли? Зубов — хороший мужик».

«Ну вот пускай сам и ходит в выходной день в мундире!»

«Дак он бы пошёл, но у него-то такого мундира нет! Вот и уговаривает тебя. Барышни на тебя засматриваться будут, а заодно ему перепадёт».

Я посмотрел на светящуюся охотничьим азартом физиономию Зубова. Понял, что Захребетник прав, и, не удержавшись, рассмеялся.

— Ладно, Григорий, чёрт с тобой. Сейчас переоденусь.

Погода стояла прекрасная. Площадь перед Гостиным двором красиво убрали цветами и разноцветными флажками, уставили нарядными будками с товаром. Играли уличные музыканты, кричали зазывалы, в центре площади выступали цирковые артисты. Люди веселились, разглядывали товар у лотков, раскланивались со знакомыми. Настроение у всех было приподнятым, и я тоже начал улыбаться.

— Позолоти ручку, ваше благородие! — Передо мной остановилась статная, красивая цыганка в ярком платье и цветастой шали. — Дай погадаю, всю судьбу твою расскажу!

— Так уж и всю? — усмехнулся я.

— Всю, как есть, до самой глубокой старости!

— Да я, может, до старости не доживу ещё?

— Если погадаю — доживёшь! Смилостивится судьба!

Я рассмеялся.

— Ну, гадай, — и протянул цыганке руку.

Остаться без кошелька или часов я не опасался, знал, что Захребетник настороже. Одного воришку он от нас с Зубовым уже отогнал, ни с того ни с сего вдруг обернувшись и состроив жуткую гримасу. Оборванца, тянувшего руку к зубовскому карману, как ветром сдуло.

Цыганка схватила мою ладонь. С готовностью начала:

— Ждёт тебя, яхонтовый мой, дальняя доро… — и вдруг замолчала.

— Ты чего? — окликнул я.

Цыганка не ответила. Смотрела на мою руку с таким недоумением, словно на ней проявились незнакомые письмена.

— А ты чего уставился? — рявкнул вдруг Зубов.

Я обернулся. В нескольких шагах от нас остановился незнакомый субъект и сверлил меня взглядом. Лет двадцати семи, хлипкий, с зачесанными назад, блестящими от масла волосами.

— Это вы мне, сударь? — субъект надменно вскинул голову.

— Тебе, а кому же ещё!

— Я не имею чести быть вам представленным. С незнакомцами не разговариваю.

Субъект ещё раз оглядел меня с головы до ног, развернулся и пошёл прочь.

— Стоять! — рявкнул Зубов.

Субъект сделал вид, что не слышит, однако шагу прибавил. Зубов дёрнулся было его догонять, но я удержал.

— Стой. Что он тебе сделал?

— Мне — ничего! А на тебя смотрел. Сейчас я его на дуэль вызову.

— Да успокойся ты! Ну, подумаешь, смотрел.

— Он не абы как смотрел!

— А как же?

— Косо! Сейчас я его…

— Да прекрати, слышишь!

Пока я утихомиривал разбушевавшегося Зубова, цыганка куда-то исчезла. Я на всякий случай проверил кошелёк и часы, но всё было на месте.

— И эта сбежала, — недоуменно пробормотал Зубов. — Даже денег не клянчила. Чего это она?

Я пожал плечами.

— Не придумала, что наврать?

Захребетник внутри меня усмехнулся.

«Правду про твою судьбу увидела. Да такую, что врать тебе побоялась».

Что он имел в виду, я так и не выяснил. Зубов потащил меня в тир, и стало не до бесед с внутренним голосом.

* * *

В понедельник, придя на службу, я принялся разбирать папки в ближайшем к моему столу шкафу. Убивал таким образом двух зайцев: получил возможность сосредоточиться на своих мыслях, а по завершении процесса обретал в пользование свободные полки. По моим прикидкам, как минимум половину содержимого шкафа следовало отнести в архив ещё лет десять назад.

Мысли мои более всего занимал некий горец, которого помянули в беседе удравший нищий и его знакомый. Я считал, что о горце следует рассказать Коршу, Захребетник отговаривал. По его мнению, информации было пока слишком мало, докладывать толком не о чем.

В начале двенадцатого по коридору простучала хозяйская поступь Мухина, и хлопнула дверь в его кабинет.

А ещё через несколько минут дверь в наш кабинет распахнулась. В помещение ворвался субъект, в котором я с удивлением узнал вчерашнего хлюпика. За хлюпиком вошёл Мухин.

— Вот! — объявил хлюпик и ткнул пальцем в меня. — Вы только взгляните, Сильвестр Аполлонович, какая неслыханная наглость!

В